Чтение онлайн

Когда смех стих и малыши, умаявшись, свернулись клубочками у него под боком, Кай осторожно поднялся и принял человеческий облик.

Одежды на нём не было, и я вспыхнула, поспешно отведя взгляд.

Кай тихо хмыкнул, уловив моё смущение. Убедившись, что Арсена рядом нет — тот как раз убежал в дом за едой, — Кай спокойно шагнул ближе, не пытаясь прикрыться.

Кровь прилила к моим щекам, дыхание сбилось. Его ладони обхватили моё лицо — осторожно, будто он и сам не верил, что может снова коснуться. А потом он поцеловал меня.

Поцелуй был полным сдержанной страсти и тоски. Я забыла обо всём: о страхе, о времени, о мире вокруг. Только он, вкус его губ, горячее дыхание, настойчивый язык, от которого по коже побежали мурашки. Сердце билось где-то в горле.

Когда Кай наконец оторвался, я потянулась к нему снова, с губ сорвался тихий, разочарованный стон. Он улыбнулся, наклонился к самому уху и шепнул, разгоняя мурашки по телу:

— Позже, моя Айлунна.

Затем одним движением выдернул из-под меня плед и обернул им бёдра, прикрывая желание, но оставляя обнажённым торс.

На мой недоумённый взгляд коротко пояснил:

— Арсен возвращается.

Я закусила губу, пряча улыбку, стараясь выровнять дыхание и унять сердце, что колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди.

Когда Кай ушёл навстречу Арсену, я ещё долго сидела на земле, слушая, как ветер шевелит листву, и любовалась спящими мальчиками.

Я боялась даже моргнуть — вдруг всё исчезнет, будто сон. Но когда Кай вернулся, сел рядом, обнял меня и просто прижал к себе, пока они с Арсеном ели принесённые сэндвичи с мясом и вполголоса болтали о чём-то своём, я поняла: это не сон.

Это — и есть счастье.

Кай

Три года мы уже жили на Севере. Но каждый общий рассвет всё равно казался мне чудом.

Я проснулся от слишком приятного, почти нереального ощущения. На миг решил, что сплю. Но стоило распахнуть глаза — и сон стал явью.

Моя Ника стояла на коленях между моих ног — растрёпанные волосы, тяжёлое дыхание, искорки озорства в глазах. Её губы двигались по мне медленно, дразняще. Стоило мне открыть глаза, как она обвела языком головку по кругу, задержалась, слегка втянула её в себя — и у меня потемнело в глазах.

— Ника… — выдохнул я хрипло, сквозь зубы; пальцы сами вцепились в простыню, мышцы живота напряглись. — Ты убьёшь меня…

Горячие губы сомкнулись плотнее, язык ласкал чувствительную жилку — я почувствовал, как на кончике выступила капля влаги.

— Чёрт… Ника… — голос дрожал, предательски выдавая, как быстро я теряю контроль. — Я близко…

Она усилила давление, сменила ритм, наслаждаясь тем, как сводит меня с ума. Когда ладонь сомкнулась у основания, задавая быстрый темп, я выгнулся навстречу. Сдавленный стон сорвался прежде, чем я смог его удержать.

Она подняла взгляд и улыбнулась, облизнув губы, как кошка, — хищно и уверенно, будто знала, что довела меня до грани.

— Доброе утро, любимый, — прошептала она.

Я приподнялся — хотел перехватить инициативу, прижать её к постели, показать, что значит быть моей женщиной.

Но она не позволила. Мягко толкнула меня ладонями в грудь и, скользнув выше, оседлала, крепко сжав бёдрами. Её ладони легли мне на плечи — тёплые и уверенные, удерживая, словно говоря: «Сейчас — я главная».

Она прижалась ко мне — горячая, влажная, — и я вошёл в неё одним плавным движением, до конца, чувствуя, как тесные стеночки сжимаются, принимая меня, тёплые и пульсирующие.

Я вцепился в её бёдра, подался навстречу; не мог оторвать взгляда от сияющего лица, прикушенной губы, глаз, затуманенных страстью. Моя Айлунна. Мой Дар Луны.

— Люблю тебя, — прошептал я.

Она замерла на секунду, потом начала двигаться — плавно, горячо, с каждым движением впечатываясь всё глубже. Я приподнялся и жадно поцеловал её, посасывая эти сочные, вкусные губы.

В голове вспыхнуло воспоминание: наша первая ночь — точнее, утро — когда я держал её дрожащую в объятиях; в её глазах была неуверенность и страх, а во мне — одна лишь безумная жажда. Сейчас всё иначе. Теперь она не боится — она управляет мной, дразнит, смеётся, стонет, а я любуюсь ею до боли в груди.

— Ты даже не представляешь, — выдохнул я, прижимая её ближе, — как ты мне нужна. Всегда.

Я потянулся и втянул в рот набухший кончик её соска, легко прикусил — в тот же миг мои пальцы нашли пульсирующий узелок между её бёдрами. Она запрокинула голову; волосы рассыпались по плечам, а я думал только об одном: могу смотреть на неё так бесконечно.

Движения становились резче, дыхание — сбивчивей. Всё вокруг потеряло чёткость — осталась только она: её тело, её стоны, её запах. Я скользил в ней туго, глубоко, до конца — и каждый толчок вырывал из груди рычание, удерживая меня на грани.

Она раскачивалась навстречу сильнее, быстрее. С каждым движением кожа её наливалась румянцем. Моё дыхание срывалось на хрип, её пальцы впивались в мои плечи, оставляя красные следы.

Я сжал её талию, задавая ритм — быстрый, хищный, неумолимый. И вдруг она наклонилась и впилась зубами в моё плечо. Тело отозвалось горячей волной; я застонал — не от боли, а от восторга, от первобытного осознания, что моя женщина метит меня.

Я поймал её за затылок, пальцы запутались в густых прядях, заставил опустить голову. Наши взгляды встретились: в её глазах плескался дикий огонь такой силы, что у меня на миг сбилось дыхание.

— Моя, — прохрипел я и толкнулся глубже, чувствуя, как внутри всё рвётся на части от накатившего жара.

Она выгнулась и закричала от переполняющего наслаждения. Её мышцы сжались вокруг меня так сильно, что перехватило дыхание. Метка вспыхнула, откликаясь на наш общий экстаз, — и я сорвался, выплёскиваясь в её тепло, рыча, удерживая её на себе, пока волны не захлестнули нас обоих, сплетая жар, боль и сладостное безумие воедино.

Ника лежала, уткнувшись лбом в мою шею. Я гладил её по вздрагивающей спине и волосам, шепча:

— Люблю тебя.

Я повторял это снова и снова, срывающимся голосом — будто наверстывая годы разлуки.

— А когда ты меня полюбил? — спросила она вдруг.

Я провёл пальцами по её щеке, скользнул к подбородку, заставил поднять на меня глаза.

— С той секунды, как ты открыла свои красивые глазки в номере отеля, — ответил тихо. — Я был настолько поражён… что даже говорить не мог. Только смотрел и понимал, что пропал.