Чтение онлайн

1936. Портрет тещи за шитьем. На обороте «А. Нюренберг. За шитьем. Москва. 1936». Бумага, перо. 22x27

В Александровске сели в теплушку. Компания большая. Преобладали противные типы. Хвастливые, чванные. Все ж устроили компанию-коллектив и кое-как дотащились до Москвы. Жрали, пили, курили много, чаевали повсюду и чистились от насекомых.

Москва

Поселились у матери. Хорошо приняли нас. Полинкой все любуются. Меня уважают, хотя заметили сейчас же, что у меня нет обуви. Мать Полины купила мне несколько рубашек и преподнесла их к какому-то празднику.

1937. Портрет тещи в кресле. Бумага, перо. 30x21

Полина нервничает. И завидует Зине и Дусе, у которых есть бриллианты в ушах (сколько зато говна они стоили им и унижений). А главное, наряды.

Сегодня продал тужурку за 2000 р. И купил 10 билетов в Эрмитаж. Ничего не поделаешь. Для характера и тону.

Выступал на конференции художников — тоска, комиссии и уныние. Время проходит пока вяло. Устраиваюсь в ПУРе и в РОСТА.

Надо принять солидный тон, а особенно доставать солидных денег, которые всегда меня крайне грубо игнорировали.

Самое ужасное — это отсутствие свободы и тех глупостей, без которых мне так трудно жить.

23 августа. Кв. Страстной б., 4

Сегодня первый осенний день. Дождь, серые стены в окне, мрачный разговор внизу, шум продрогших автомобилей.

Полина ушла писать к Нелидовой, предварительно густо напудрившись и ярко покрасив губы. На ней новый темно-синий костюм.

Я пишу для РОСТА сатиры-плакаты и мрачно смотрюсь в зеркало.

В Персию уже не поеду. Зачем это?

Нищеты и здесь полно, а Восток в другой раз увижу.

25 августа

Сегодня большой праздник. Получил огромный и прекрасный паек в ПУРе. Халва, сливы, абрикосы, махорка, мед, масло и спички. Я и Полина не знаем, сколько и как есть. Мы все пробовали и пробовали. Полина уверяет, что зимой это все вкуснее и что мы будем скоро голодать, а потому лучше все это спрятать.

Но ее ротик полон при этом халвы.

Я себя чувствую Ротшильдом, и долго буду я народу тем любезен, что паек мой…

Москва — Ташкент — Самарканд, 1921 год

16 января

Сегодня выступала Полинка. Первый дебют. Самостоятельная балерина. Немецкий клуб для детей. Бисировали. Говорят, что неплохо. Меня не пустила.

Был Яша. Привез много вкусных вещей. Повидло. А главное, сало! Какое сало!

Жаль, что уезжает скоро.

Собираемся в Ташкент. Надоела зима. Печка, копоть, рубка дров в коридоре, жалобы врача, живущего под нами. Вода, которую приходится таскать из погребов соседнего дома. И мы оба — грязные, замызганные. Говорят, что там уже весна. Это прекрасная пора. Надышаться? А то здесь шесть месяцев зимы. Шесть месяцев снега и морозов. Пишу холст для продажи в Ташкенте и пеку лепешки. Зарабатываю все еще в РОСТА. Гнусное учреждение.

Сейчас 12 часов ночи. Часы наши разбились. Полина спит, прислонив лицо к ковру.

Ах, Ташкент, Ташкент!

11 марта

В Москве оттепель. На улице позванивают ручейки. Появились также освободившиеся от снега крыши и яркие одежды. Голод сейчас азиатский. Хлеб 3300 р. фунт. Никак не могу выкупить своего пиджака. Наш обед — лепешки и кофе. Читал брошюры «Евреи в искусстве», «Личность и общество». Вторая сильнее и умнее. Сегодня блины у матери Полины. Я все еще пишу 2 вещи для Ташкента.

14 марта

Опять перебираемся. Комната Деви. Все лепешки и кофе. Полина с ума сходит.

9 апреля

Наконец мы в вагоне № 19. Нас шесть человек. Виктор также с дамой и довольно плотной а ля водокачка. Устали, изнервничались: похудели и пожелтели. Но сознание будущей сплошной жратвы укрепляет силы.

Поставили печку, будем жарить. Есть два кресла, брезенты, кровать и продукты.

Через несколько часов мы оставили голодную для нас Москву.

12 апреля

Стоим повсюду. Пьем, едим. Полина загорела, а я жирею.

18 апреля

Аральское море.

Жесткое, белесоватое и аскетичное море. Продают рыбу в огромном количестве. Мы купили живых карпов и пустили их в воду.

Инцидент с собачкой. Я поругался с Виктором и Полиной.

Слезы, нервы, мольбы, компресс, тихие ласки и грусть.

21 апр.

Грузим вещи. Переход семитов и антисемитов через буйный арык. Бронзовая композиция пассажиров. Бухарская миссия.

22 апреля. Ташкент

Приехали ночью и пропустили необычайный пейзаж по дороге. Вокзал самый заурядный. Единственное, что бросается в глаза — надписи на мусульманском языке. Те же красноармейцы, те же измученные северно-русские крестьяне и только несколько носильщиков с бронзовыми лицами и гортанным, крикливым языком. Мои попутчики изрядно мне надоели, особенно их тупое животное себялюбие. И мелочность.

Ночь яркая. Приветливые звезды.

23 апреля, утро

Вокзал выкрашен в яркую белую краску, резко выделяющуюся на фоне сгущено синего неба и насыщенной весенней зелени. Чувствуется, что были сильные дожди. Плакаты отчаянные. Но зато за товарной станцией — какие изумительные горы! Снежные вершины и туман василькового цвет а Будто от гор струится прохлада.

Носильщик, пирожки по 15 р. Много перцу и рису.

В уборной опять надписи о жидах!

Трамвайные вагоны своим цветом вызывают ощущение мороженого. Кремового и клубничного. Характерно для Востока.

Город производит впечатление самой обыкновенной губернской столицы. Грязь, мостики, мусор на улицах и однообразные домики дикой архитектуры. Утешают неожиданные «чайханы» и верблюды с чудесными лицами киргизов. Пахнут травой и шерстью.

Облака — как верхушки гор.

Красивые, вкусные яблоки.

Перевезли вещи в общежитие художников, которое производит удручающее впечатление.

Чай пили в чайхане.

Верблюды и арбы с арбекешами вносят большой ритм в пейзаж.

24 апреля