Чтение онлайн

–  А они меня не будут подозревать, что я ихний гараж обкраду?

–  Не обкрадешь.

–  Значит, доверяете?

–  Доверяем, Жмакин.

–  Странное дело, - усмехнулся Алексей. - То мне Корнюха доверял, нынче вы с товарищем Пилипчуком, а пару дней назад большой начальник Алексей Владимирович. Опять же Криничный. Прихожу тогда к нему на квартиру, он сам спит, как божий ангел, а пистолет возле на столике валяется. Это как доверие или проверка?

–  Брось ты, Алеха, психологию разводить, - сказал Лапшин. - Ты мне ответь по делу. Подходит тебе гараж?

–  Другого ж ничего нету?

–  В Арктику я тебя послать не могу, - прохаживаясь по кабинету, говорил Лапшин. - Покуда не тот ты еще человек. Директором завода тебя навряд ли назначат по причине малограмотности и недалекого прошлого...

–  Анкетой меня, между прочим, попрекать не надо. Я и сорваться могу по своему характеру, несмотря на все ваши поручительства.

–  Опять грозишь?

Жмакин тихо улыбнулся:

–  Это по привычке, - сказал он. - Сами знаете, Иван Михайлович, очень наши ребята любят из себя психов корчить. Я такой, я - особенный, хризантема, недотрога, у меня психика поломатая...

Дверь без стука отворилась - вошел немолодой человек, еще рыжий, но уже седеющий, плечистый, с медвежьей перевалочкой, в костюме, несколько пестроватом для простецкой наружности вошедшего, но, ежели внимательно поглядеть, то вовсе не столь уж простецкой оказывалась эта наружность, глаза смотрели с веселой проницательностью, крепкий рот подрагивал от насмешливой улыбки. Выбрит вошедший был до лакового блеска, который, видимо, не даром ему дался - не менее дюжины порезов заклеил он маленькими пластырями.

–  Это чего тебя так изукрасило? - спросил Лапшин, весело вглядываясь в гостя.

–  А новую технику осваивал, американскую, - сказал тот, и Жмакин догадался, что вошедший и есть Егор Тарасович Пилипчук, прибывший из США. Купил, понимаешь ли, бреющий агрегат, вот и мучаюсь с ним. Вещь хорошая, но покуда не могу я из этой техники выжать все. У нее там имеется одна деталь, обозначенная литерой "Р", так эта деталь мясо из щеки выдирает...

Садясь, Пилипчук внимательно посмотрел на Жмакина, полоснул по его лицу своими неласковыми, хоть и веселыми, глазами и осведомился:

–  Он?

–  Он.

–  Который из жуликов?

–  Вор был хороший, - сказал Лапшин. - Ловкач парень.

–  Специальность имеешь? - опять полоснув Жмакина взглядом, спросил Пилипчук. - По автоделу разбираешься?

–  Теоретически вполне, - стараясь не обижаться на резкий тон Пилипчука, ответил Жмакин. - Слесарить могу маленько, монтер также. Но управлять машиной не приходилось.

–  Не приходилось, но можешь?

–  Раз не приходилось, значит, не могу, - взбесился Жмакин. - Ясно же говорю.

–  А ты не кусайся, - не отрывая своего режущего взгляда от Жмакина, произнес Пилипчук. - Я тебя на свою ответственность беру, несмотря на разные поручительства. Ежели что - с меня спросят, а не с господа бога нашего. Ты человек без паспорта, трудом на пользу человеческую не слишком намученный, человек бесквартирный, следовательно, мне тебя и поселить где-то нужно, а мне тебя селить негде, кроме как на территории автобазы. Вот и думай: вскочит тебе в голову какая-либо поганая идея обокрасть - обкрадешь. Я тебя и спрашиваю, и еще спрашивать буду, и душу из тебя вытряхну, покуда не разберусь, какой ты есть человек...

Жмакин молчал. Молчал и Лапшин, поглядывая то на Егора Тарасовича, то на Алексея. Пилипчук вынул пачку папирос, закурил, наморщил лоб и, шевеля рыжими с сединой бровями, написал записку, потом другую, порылся в бумажнике и, протянув Жмакину деньги - трешками штук двадцать, велел расписаться в получении аванса. Алексей расписался нетвердою рукой.

–  Теперь езжай по указанному адресу, - сказал Пилипчук строго. - Эту бумажку предъявишь во второй проходной. Адрес я не указал - запомни: Васильевский, Вторая линия, девяносто три, автобаза. Все ясно?

–  Ясно! - поднимаясь, сказал Жмакин.

–  Еще запомни. Человек, с которым жить будешь вместе, - замечательный человек. Его обидишь - башку тебе наш народ напрочь удалит, а я не заступлюсь. Вот так...

Алексей все стоял, не зная, как дальше себя вести.

–  Ну что ж, иди, Жмакин, - произнес наконец Лапшин. - Будь здоров, иди! Наведывайся, если время будет.

–  До свидания, Иван Михайлович, - сказал Жмакин и вдруг заметил, что Лапшин в его глазах как бы расплылся и пополз, как квашня из дежки. Тогда он почувствовал, что плачет, и быстро пошел к двери.

Его никто не окликнул.

Они оба - и Лапшин, и Пилипчук - понимали, как трудно нынче Жмакину, как нелегко будет ему и нынче, и завтра, и позже. Но они не говорили об этом. И об ответственности своей тоже не говорили. Мало ли приходилось им отвечать в жизни не за свои прегрешения. Мало ли придется еще отвечать. Они не боялись этого и не собирались бояться. Не из того материала они были скроены, чтобы опасаться ответственности, ежели внутреннее убеждение подсказывало им, что они должны взять на себя эту ответственность...

–  Вот, значит, так, - произнес Иван Михайлович, задумчиво перекатывая карандаш по настольному стеклу. - Побывал ты в США, дорогой товарищ Пилипчук? Ну, чего видел?

Егор Тарасович подумал маленько и стал рассказывать, чего видел, а Жмакин в это самое время показывал записку вахтеру автобазы. Тот повертел ее в руках и позвонил по телефону. Вскоре появился небольшой старичок, аккуратный, сухонький, чистенький, в кремовом чесучовом пиджачке, в жилетке; оседлав носик золотым пенсне, закинув назад голову, прочитал записку, осмотрел Жмакина и повел за собой в деревянную часовню. Воротца в часовне были закрыты и забиты наглухо войлоком, а действовала одна только калиточка, такая низкая, что Алексею пришлось нагнуться, протискиваясь за старичком. И жутковато на мгновение стало оттого, что лезет он в какую-то часовню. Старичок велел Жмакину захлопнуть за собой калитку, потому что-де "сквозняки ужасные", и предложил гостеприимно:

–  Располагайтесь, прошу вас!

Жмакин не торопясь огляделся. Часовенка была превращена в квартирку, странную, но уютную, немножко только слишком уж заставленную вещами, главным образом койками. Посредине из купола спускалась лампа под пестрым, с кружевцами даже, абажуром. Стол был накрыт скатертью - белой и очень чистой. Было много книг на простых, деревянных некрашеных полках, был чертежный стол, а на свободных стенках висели "портреты" автомобилей, моторов, задних и передних мостов и всякого иного автомотохозяйства. Телефон висел у притолоки, пахло ладаном, застарелым запахом свечного воска и табаком.