Чтение онлайн

"Внезапная, жаркая, ослепительная вспышка взорвалась у него в мозгу, и больше он никогда ничего не чувствовал". Это уже мистер Маккомбер. Счастливчик, стоявший спиной к смерти.

Легко подсчитать, сколько минут падает с высоты 7000 метров пассажирский самолет. Вполне достаточно, чтобы вспомнить молитвы всех религий мира или сойти с ума. По статистике, даже при таких катастрофах находятся счастливчики, которым удается выжить. Интересно, это очень бестактно - выспрашивать у них, ЧТО там творилось, в этом самолете?

После удара Гмызы у Миши Шестакова оставалось несколько минут полного сознания.

Он не использовал их ни для того, чтобы, следуя традициям жанра, припомнить прожитую жизнь.

Не попрощался, мысленно, с родителями.

Не пожалел, что так поздно познакомился с Таней.

Он просто не знал, что умирает.

Инстинктивно схватившись за горло, он почувствовал что-то липкое и горячее. Обернулся и успел заметить спину выбегавшего Витьки. Увидел, как побелел и рухнул на пол Мухин. Миша испугался, но не за себя - показалось, что Гмыза что-то сделал с Толиком. Мише почти не было больно. И совсем не страшно. Откуда-то вокруг взялось очень много крови. Наваливалась страшная усталость.

"Эх, газету заляпали..." - успел подумать Миша, закрывая глаза.

Часть вторая

ОДИН НА ОДИН

Глава первая

САША

Когда идешь по кладбищу, разглядывая фамилии и даты на памятниках, каждый раз невольно вычитая из второй даты первую, на ходу прикидываешь: 72 - ничего, пожил... 90 - ого!
– долгожитель... 52 - маловато... 40 - эх, молодой мужик...

Саша стоял в толпе Мишиных друзей и родственников, тупо глядя на блестящие новенькие цифры 1960 - 1996. От чего можно умереть в 36 лет? "Нелепость, шептались в толпе.
– Какая нелепость!"

Саша чувствовал себя невыносимо неловко. Его мутило от голода со вчерашнего вечера: как только узнал про Мишку, кусок не лез в горло. Знобило. Яркое майское солнце било прямо в глаза. Из шести измочаленных гвоздик, которые он держал в руке, одна давно обломилась и висела вниз головой. Он пытался сосредоточиться, заставить себя осознать факт (все! 1996! точка!) Мишкиной смерти, голова уже кружилась от напряжения, но ничего не получалось. В голову лезла неприличная, совершенно не соответствующая обстановке мутота. Почему на похороны положено приносить (Господи, чуть не ляпнул - дарить!) именно четное число цветков? Не слишком ли светлые он надел брюки? Где-то в толпе, кажется, мелькнуло Валеркино лицо, но пропало, не махать же ему рукой, в самом деле?

Много женщин плакало вокруг. Саша удивился, а потом мысленно одернул себя: а ты как хотел? Забыл, кого хоронишь?

От долгого и неподвижного стояния - Саша не позволял себе даже переминаться с ноги на ногу - все мысли куда-то утекли, просочились, голова стала гулкая и пустая, шея занемела. Саша поймал себя на том, что уже давно и не отрываясь смотрит на невысокую, очень симпатичную девушку-брюнетку. Она стояла совсем рядом с гробом и отрешенно смотрела куда-то поверх голов. По щекам ее, не переставая, текли слезы.

"Это, наверное, и есть та самая жена, - подумал Саша.
– Красивая".

– Прекрати пялиться, - прошипели у него над ухом.
– Это не она. Та уже полтора года в Канаде живет.

Саша чуть не закричал от неожиданности. Обернувшись, он увидел белое злое лицо Дрягина.

– А как...
– заикнулся было Саша, но Валерка поморщился, мотнул головой:

– Потом поговорим.

Глаза у него были красные и воспаленные.

Казалось, эти кошмарные похороны никогда не кончатся.

Саша чувствовал себя совсем погано. Теперь он стоял не один, но ощущал ужасную неловкость из-за Дрягина. Казалось, Валерка сейчас заплачет или очень громко что-то скажет... Чтобы хоть немного отвлечься, Саша стал рассматривать стоящих людей. Вот эти двое, с одинаково серыми, опустошенными лицами, наверное, родители. Мишка никогда о них не рассказывал. А о чем он вообще рассказывал, а? Смотри-ка, Шестаков, оказывается, ужасно похож на мать. Был похож... А вон там, в длинном, до земли, черном платье - конечно, Петухова. Другого такого шрама на носу, наверное, во всем Питере не найдешь. Эффектная дама, ничего не скажешь. Даже цветы - Саша никогда в жизни не видел таких темных, почти черных роз. Прав Мишка, сильно из толпы выделяется. Был прав...

Валерка тихонько потянул его за рукав, отвел в сторону.

– Не могу больше, - хрипло пожаловался он, - у тебя покурить есть? Сигареты дома забыл.

– А здесь... можно?
– Саша хорошо помнил, что на бабушкиных похоронах закурил, только выйдя за ограду кладбища.

Валерка замотал головой:

– Давай, а то помру.
– Сразу сделал глубокую затяжку, чуть не закашлялся. Но сдержался, закрыв рот рукой. Лицо его побагровело.
– Все "Беломором" травишься?
– просипел, едва отдышавшись.

Саша кивнул. Любые разговоры казались ему сейчас неуместными.

– Ты на поминки поедешь?
– не унимался Валерка.

– Я? Нет. Неудобно.
– Саше захотелось немедленно отойти от Дрягина. Может, помолчишь?

– Ага.
– Валерка как-то странно кивнул - вместе и головой и шеей. Саша вгляделся в него повнимательней и вдруг сообразил, что Дрягин безобразно, - ну просто вдребезги!
– пьян. Задохнувшись от возмущения, Саша уже в следующий момент позавидовал Валерке. Стакан водки был бы сейчас, наверное, очень кстати. Может, хоть тогда бы, расслабившись, смог бы по-человечески погоревать вместе со всеми?

Немного в стороне стоял высокий красивый парень лет двадцати пяти. Он стоял очень прямо и ближе не подходил, хотя явно пришел на Мишкины похороны. Лицо его время от времени искажала уродливая судорога. Саша был готов поклясться, что этот парень сейчас изо всех сил сжимает кулаки в карманах, чтобы не расплакаться. "Это же Мухин!" - вдруг сообразил Саша. Сразу припомнилось емкое Мишкино: большой и красивый - небольшая пауза, - как динозавр. Точно. Было в Толе что-то грациозно-тяжеловесное, от диплодока.

Все задвигались, зашевелились, стали слышней всхлипы, прорвались чьи-то судорожные рыдания. К Дрягину с Сашей подошла маленькая старушка в черном, тихо сказала: "Прощайтесь".

Саша заставил себя подойти и взглянуть на осунувшееся, синевато-белое лицо в гробу и испытал даже что-то вроде облегчения оттого, что этого совершенно чужого и незнакомого человека сейчас закопают в землю. Мишка был совершенно не похож на себя.

Все. Через пятнадцать минут гора цветов скрыла под собой небольшой песчаный холмик и гипсовую плиту. Просто "Шестаков Михаил". "До отчества не дожил...
– с горечью подумал Саша, чувствуя, как его начинает затоплять тоска.
– Эх, если бы я мог поставить памятник, - нашел бы плиту гранитную, потемнее, построже, и выбил бы "Лейтенант Шестаков, по прозвищу Рэмбо", а там пускай думают - лейтенант ЧЕГО. А еще, может быть, "Валдайчик" наш изобразил... И чтоб без фотографии. От веселых лиц на памятниках сразу глаза щиплет. А от суровых - стыдно становится".