Чтение онлайн

Она повела меня в детскую комнату и тихонько показала двух своих маленьких дочерей, уже спящих.

И потом она мне дала старую уютную пижаму, провела в мою комнату, я разделась, надела пижаму, положила рядом молчащий мобильник и мгновенно уснула. Проснулась днем, светило яркое солнце, за окном действительно вовсю пели птицы, и это было мое первое утро в Иерусалиме.

А на следующее утро я проснулась рано (ну, это уже было следующее утро, после утра прилета, вечера и ночи) и счастливая, потому что снова пели птицы и снова было солнце.

Встала и прокралась к Алисе в комнату. Было восемь утра. Думала – она спит, сейчас я ее напугаю. Закричу или спою.

А она сидит, закутавшись с головой в одеяло, спиной ко мне, сверху из одеяла торчит только хохолок встрепанных волос, и быстро-быстро что-то шпарит по клавиатуре.

Я затаила дыхание и вытянула шею. Все ясно – ябедничает в Интернете в надежде, что ее спасут.

«Она пока спит, – быстро-быстро пишет Алиса, – и я надеюсь, что так и будет спать. Но она сказала, что мы будем бегать по утрам. Я вся преисполнена надежд, что она не проснется. И что она пошутила. Потому что я летом купила себе специальный спортивный лифчик за шекель, от жадности, цвета бирюзы. Ну и что? Из спортивного у меня еще ласты есть. И противогаз. Но это не повод, чтобы я вдруг стала бегать по утрам. Щас, – пишет Алиса быстро-быстро, – щас, прям побежала! Не дождетесь!»

И тут она как взвизгнет. Потому что я ей положила тяжелую длань на плечо.

– Перепиши, чтоб не позориться потом, – тоном Медного всадника сказала я. – Так и пиши: «Я встала в восемь утра, и сейчас мы с Юлькой побежим по солнечным улицам города, легкие как лани, потому что мы ведем спортивный образ жизни». Вычеркни «спортивный», потому что ты куришь. Напиши «здоровый». Нет, «здоровый» тоже вычеркни, напиши «активный». Вычеркни «ведем», напиши «будем вести», а то вдруг мы завтра проспим. Вычеркни «побежим», напиши «окажемся», а то вдруг ты будешь ковылять, а не бегать. Вычеркни «легкие», потому что вычеркни. «Лани» тоже вычеркни, не будем утяжелять текст метафорами.

Я просто передам вам суть, что осталось. Ну, может, навру в деталях, но суть правдива. Там было что-то вроде: «Она спит. Я не побегу. Она проснулась. Я побежала».

Да. Она надела на свой восьмой размер эту бирюзу за шекель, кроссовки, я надела кроссовки.

И мы побежали.

Потом мы в комментариях к этой кляузе прочли, что люди говорили: «Держись, мы с тобой!» и «Ваши израильские друзья», а также предлагали одну машину сопровождения из Тель-Авива, и публикации процесса в Tatler и «Новостях Иудейской пустыни».

Но было уже поздно. Мы бежали, как одинокие бизоны, вверх и вниз по узким улочкам Иерусалима.

Сначала Алиса, как гид, говорила на бегу. Я только успевала крутить головой.

– Посмотри налево, это бельгийское посольство, посмотри направо, это монастырь шестнадцатого века.

Потом она выдохлась. Бежали мы размеренно. И молча. Потом она стала меня обгонять.

Иерусалим солнечный. И светится. Зеленый. В Старом городе – там, где храм Гроба Господня с Голгофой, Стена Плача, – я была десять лет назад. И в этот раз мы там не были. В этот раз мне достался Иерусалим не туристический, а домашний. Самый его центр. Район, который называется Рехавия. И я его люблю теперь всей душой.

Итак, мы бежали, и я заметно отставала от Алисы. Вверх-вниз по узким улочкам с маленькими светлыми домами. Мимо фигурных решеток садов, в которых растут лимоны и гранаты. Алисе было не привыкать то подниматься, то спускаться, а я едва была жива и, высунув язык, плелась за ней. Было тепло и солнечно.

– Если ты добежишь вон до того угла, – сказала она, – мы попьем там сок. Это мое любимое кафе, очень маленькое.

Я добежала до угла, мы сели за столик в крошечном кафе, выпили по стакану свежевыжатого сока и побежали дальше.

– Сейчас я покажу тебе могилу макеев, – сказала Алиса, и мы свернули с ней в какой-то ничем не примечательный дворик.

Там она показала мне две большие дырки в стене. Я просунула туда голову и понюхала воздух. Пахло камнем, свежестью и пылью одновременно.

Я не знаю, кто такие эти на «м», чьи могилы я так доверчиво оглядела, но теперь в моем культурном багаже эти две подозрительные дыры.

Так мы с ней бегали в первое утро.

Но второе утро было лучше. На этот раз я пряталась под одеялом. Алиса с криком: «Потрогай, какие у меня теперь икры – железные!» – ворвалась ко мне в комнату в восемь тридцать, я понуро напялила кроссовки, и мы побежали снова.

На этот раз она уверенно побежала в другую сторону, и мы прибежали к обрыву. Там, вдалеке, светились купола церкви. Над нею развевались два флага – грузинский и израильский. Это была грузинская церковь, и там был похоронен Шота Руставели. Я робко выразила надежду, что на этот раз не нужно осматривать могилу, я и так верю. Потому что я потом поднимусь обратно только на фуникулере, а его тут нет. И что у меня уже тоже железные икры, но у Алисы, несомненно, железнее.

И она смилостивилась, и убежала далеко вперед и вверх, и кричала оттуда, что если я буду молодец и не буду ее при всех позорить, плетясь нога за ногу, то мы пойдем в «Шоколадницу». От пережитого стресса и отсутствующего дыхания я покорно подумала, что я там съем свой любимый трюфельный торт, пусть мне будет хуже. Потом я поняла, что московской «Шоколадницы» тут быть не может.

«Шоколадницей» Алиса называла маленькую лавочку сластей, чая и кофе, где продавались конфеты ручной работы и прочее ужасное для спортсменок.

Я, облизываясь, с ощущением, что жизнь наладилась, купила штук шесть конфеток и чайничек чаю. Мы вышли из лавки на улицу и сели за маленький единственный столик.

И так мы сидели и болтали. Я столько раз за весь прошедший год спохватывалась, гуляя по Москве, что Алисе нельзя позвонить и сказать: «Я сейчас вот здесь пью кофе на Покровке, приходи», – и вот мы с ней сидели на солнце, в темных очках, пили чай, и чашки были тонкие и маленькие, и чайничек был глиняный и тяжелый, и конфеты были вкусные, и вокруг были красота и солнце, и птицы щебетали, и дул теплый ветерок, и мы были красивые, с железными икрами.

А на третье утро… Что теперь поделаешь – придется сказать. На третье утро мы обе очень крепко и тихо спали почти до полудня в надежде, что ни одна из нас не проснется рано и не станет будить вторую ради этой ужасной экзекуции – бега по утрам.

Надежды наши оправдались, и мы радостно пили кофе на светлой Алискиной кухне, и было уже двенадцать часов дня, а в полдень кто же бегает? Позор один, никто не бегает в полдень. Вот и мы не побежали.

Забегая вперед, скажу, что одна из нас все-таки бегала потом один раз, когда вторая уехала. Но у меня есть подозрение, что это был латентный шопинг в надежде купить еще что-нибудь спортивное за один шекель. Эта одна не признается, и поэтому я верю ей на слово, тем более что с бега вернулась она поздно, почти к вечеру, и бег включал еще и чай у двух подруг по дороге. Но я ей верю – как легкая лань легкой лани.

С Алисой мы друг друга нежно любим и часто страшно раздражаем. Ну куда мне деваться, если у нее в доме нет ни одной пилки? Как вообще жить с женщиной, у которой в доме нет ни одной пилки для ногтей? И я вынуждена была почти отдать ей свою круглую расческу для укладки, но в последний момент прокралась обратно в дом и забрала.

Про пилки Алиса мне что-то вкручивала, типа они есть, но невидимые обычным глазом и находятся только тогда, когда надо подвинтить винтик.