Одиночество волка
Шрифт:
Дядя Родион путался в теплых ватных штанах, болтая пустым рукавом рубахи, и повторял: "Да ты садись! Да ты садись и раздевайся!"
Наконец, он надел штаны и валенки, накинул ватник и, оглядываясь, начал готовить на стол.
– А Маша где?
– Маша-то?
– деланно весело, переспросил дядя Родион.
– А где ей быть? На посиделки побежала. И Витюху забрала...
Беглец прощупал комнату с ног до головы, зацепился взглядом на мужской гимнастерке, прикинул, что она велика для дяди Родиона.
Дядя Родион увидел его эту зацепку.
– А это гость у нас.
– Кто?
– А Ваньки, что из Чернигова. Родственника твоего. Студент. Они тут...
– Ладно, дядя Родион. Не надо рассказывать. Я ведь так это.
– Ну, коль так... Ищут тебя, Лексей.
– Знамо ищут. Их дело искать.
– Ты что же, в самом деле убег?
– Убег.
– Тебе же три месяца осталось всего, Лексей.
– Три месяца.
– И чего же ты так...
– Погоди, дядя Родион. Я тебе покажу одну штуку. Ежели что в ней не поймешь, спросишь. Я объясню. Вот эта штука.
Леха подал порядком истертую бумагу - видно, немало уже носил. Родион надел очки, внимательно посмотрел на бумагу.
– Письмо, что ли?
– Письмо, письмо... Ты читай. Вслух читай!
6
Издевательское это было письмо. Писал его в тюрьму Лехе какой-то Козлов. Писал так: вот, мол, в письме и встретились! Съел, Леха? Да, ты меня избил. Но что же? Я теперь на свободе, а ты - тянешь за меня срок. И я этому очень рад. Я рад, что тебя посадили. И рад, что дружков твоих чуть к стенке не поставили. Я был бы еще больше рад, чтобы тебя расстреляли. Таких, как ты, нужно уничтожать. Вы все подонки. И будешь ты, Леха, подонком до конца своих дней. А я живу - кум королю и сват министру. А помнишь, как ты мне говорил: "Ты - ноль, ты - доходяга, и харчи твоих воров-родителей тебе не помогут. Так и будешь ты доходягой. И ни одна баба не полюбит тебя". Так вот, Козел ваш бывший, теперь под сто кило, не харя - будка, и бабы лучшие в постель с бывшим доходягой с радостью ложатся. У Козла денег по-прежнему навалом. А Лехе в тюряге только и остается, как пишут в газетах про тюрьмы, какого-нибудь малолетку изнасиловать. Но ведь за то срок еще потянешь..."
Леха подошел к дяде Родиону, взял письмо.
– Хватит. Далее там еще злее...
– Ты потому и убежал?
– Дядя Родион поднял очки к жиденьким своим волосикам, что взъерошились на голове; глаза у него сузились, беспокойно забегали.
– Вот ты, дядя Родион, говорил мне... Что все, дескать, у нас в ажуре. Ты... Впрочем, к месту и не к месту это доказывал. А, видишь, как у нас плохо, ежели людишки, подобные Козлу, смеют насмехаться. Они, ты знаешь, мало того, что живут лучше всех - им еще подавай издеваловку...
– Погоди, погоди... Ты, спрашиваю, и убежал потому?
– Убежал я не потому. Это я уже недавно, может, пять-шесть часов тому убежал из-за Козла. Кто-то же должен из нас, пятерых, кому он жизнь сломал, наказать его. Вижу, в моем деле, в которое впутался, можно и не наказать. Из пятерых я только могу сделать это.
– А ко мне-то что пришел? Я в мести тебе не помощник. Простил бы ты его. И повинился властям. Ну дадут за побег еще год-другой. Отсидишь. А так... К стенке могут поставить за убийство.
– И что? Он-то от стенки выкрутился. А они... Они... Они лежат там. И лишь я да еще один в живых.
Тут загремела дверь. Кинулся Леха в угол, за занавеску. Дядя Родион побледнел, очки у него свалились со лба. Кто-то размеренно входил в сени.
7
– Вспомнил!
– крикнул Волов.
– Вспомнил! Духов... Алешка... Я же с ним в одном вагоне ехал... Да, да! Здешний. Помню.
Они сидели рядом - Волов, Хатанзеев и некто Местечкин. Из части уезжали они втроем. Местечкин, узнав о планах Волова заработать, жадно стал просить у Ивана вызов на себя. И уговорил таки. Можно, конечно, понять и Местечкина. Жизнь ожидается не такая сладкая. Отец плотничает в колхозе, мать в свои пятьдесят пять настолько износилась на буряках, старуха-старухой. Дом тоже старый, если его перестраивать, по крайней мере тысяч двадцать одного кирпича надо. Местечкин думал перед дембелем так: устроиться на кирпичный завод, там, говорят, можно выгнать до трехсот, да кроме всего каждому из работающих дают в пределах определенной нормы кирпич бесплатно. На примете у Местечкина девчонка, в Иванково она попала после Чернобыля. Эта девчонка шустрая и бедовая, как сам Местечкин, приезжала к нему в часть с матерью Местечкина. Там, видно, и обкатали идею севера и заработка.
Какой он шустряк Волов с Хатанзеевым убедились вскоре. В Москве оказался лишний билет до Салехарда, и даже Квасников не мог его выбить, а Местечкин билет захватил: я, говорит, плацдарм поеду готовить. Все правильно. Если бы билет предложили Ивану, тот бы отказался: раз вдвоем с Воловым едет, что же разделяться? Уж следуй уговору. Чтобы впотьмах не искать бригадира-то. С Воловым уговаривались поначалу ехать в бригаду, к отцу Ивана. Как отец и писал. Местечкин же ехал в совхоз, куда входила и бригада. В совхозе работы, как и предполагалось, навалом.
И вот Местечкин сидит в кругу однополчан недавних. Хвастаться не хвастается, но и не хочет унижать себя. За короткое время, пока они ждали рейса из-за непогоды, Местечкин оформился снабженцем, приехал сюда с двумя тэбэсками за картошкой. Он рассказывал, как продумал все. На улице-то мороз. А для чего оленьи шкуры? Все будет о'кей!
– Ну ладно, парни! Я пойду, а? Встретимся.
И важно пошагал, уже все вроде зная и испытав тут.
Приехавший встречать журналиста директор совхоза потом пришел к ним и стал расспрашивать о Местечкине: кто он да что он? Местечкин прямым путем прет на место Харитона Вениаминовича. Директору, как понял Волов, не понравилось, как Местечкин быстро снюхался с "основным тутошним контингентом".
– Страшны ведь не бичи пришлые, а свои. От наших хорошему не научишься. Эти все знают, все, хе-хе, видят. Всем ножку подставят перекувыркнешься и не встанешь.
Волов рассказал, как после госпиталя попал в часть, которая стояла под Ташкентом. Местечкин служил в ней.
– А кто надоумил вас ехать к нам?
– Настороженность директора была понятна: новые все-таки люди.
Иван как раз вышел, Волов ответил:
– Хатанзеев.
– Вы с ним тоже служили?
– Нет. Мы с ним лежали в госпитале после ранения.
– Это понятно. Вас, выходит, он и соблазнил? И вы действительно в пастухи пойдете?
– Если возьмете.
– Это правильно. Если возьму... У Хатанзеевых, видите ли, в настоящее время числятся несколько пастухов. Отец Ивана, братья - Алеша и Василий. Пастухом числится и жена Василия. Василий, прямо скажу, непутевый. Пьет, дебоширит. Я думал так: приедет Иван - займет его место. А Ваську мы пошлем лечиться... Как же вас оформлять? Единицы-то нет!
Вот тебе раз!
Когда вернулся Иван, директора уже не было - он хлопотал вокруг, как он выразился, картошки и московского журналиста Квасникова. Волов передал Ивану разговор с директором.
– Мне это понятно, - Иван рассудительно нахмурился.
– Темнит, товарищ директор. Я только что разговаривал по рации с отцом... Что тебе сказать...
Он впервые назвал старшину на "ты".
– Может, мне и не ехать?
– Волов в раздумье сморщился.
– Ехать! В обязательном порядке ехать! За нами уж и нарты выехали.
– Ну, а вдруг...
– В обиду тебя не дадим, Саша.
8
Старший брат у Ивана - Алеша. И высок, и строен; необычно синие глаза; лицо, с волосами густыми, черными донельзя. Васька, средний, замусолен, грязен, с росточком малым. Васька у Ивана выпросил бутылку. Торопясь, пьет прямо из горлышка. Хлопает Волова по плечу: "Красивый друг брата! Бабы любишь, а?" И машет перед носом заскорузлым пальцем: