Чтение онлайн

– Хитрит директор. Ой жох!
– всякий раз вздыхал.
– Меня променял. На кого? На соплю.

Волов уже не порывался уйти от него и нарушал сухой закон. Тих он был и печален. Не тот, что в вертолете. В вертолете он был все-таки открыт, а тут - такой неподатливый. Всякий разговор сводил к одному: как бы не спиться от зеленой тоски в этой тьмутаракани! И глядит жалобными глазами на пустынную многоозерную землю. Всему человечеству рассказывают эти глаза, что, например, ехал и думал: все будет по-другому.

– Хитрит директор, - все покачивал головой старик.
– Ой, хитрит. Ну да ладно. С бичами еще накукуется. Сам позовет.

На другой же день заглянули два мужика, как оказалось потом, Вася-разведчик и Миша Покоев - местные знаменитости. Они были на подпитьи.

– Мужик, - сказал один из них, - нас послал учитель Маслов. В гости зовет тебя.

Волов взглянул на хозяина, тот кивнул:

– Сходи, сходи! Тебе жить тут.

В комнате у Маслова сидел знакомый Волову геолог Лохов. Он был в красном индийском джемпере, ворот белой рубашки выглядывал из-под джемпера. Лохов отпустил усы. Они были жиденькими, рыжеватыми; губы у Лохова сухие, потрескавшиеся.

На столе стояла недопитая бутылка спирта. Волов тоже вытащил бутылку, достал из сумки кусок мороженой оленины, которую всунул Вениаминыч. Около огня печки кусок сразу покраснел, пробивались в нем белые сальные прожилки.

– Это уже пир, - сказал Маслов.

Это был до умопомрачения красивый парень тридцати - тридцати пяти лет, в джинсовом костюме с множеством застежек. На лице Маслова блуждала этакая ироничность.

Пока Волов раздевался, Миша с Васей-разведчиком занялись мясом. Миша, изгибаясь худым своим телом, подкладывал в русскую печку, сложенную видно недавно, поленья дров. Вася-разведчик суетился помочь ему в этом, но только мешал. У него, тоже худого и нескладного, с разделкой мяса тоже не получалось.

– Пой, Женька, - Лохов покусывал губами свои жалкие усы. Глаза его уставились на гитару.

Маслов, наверное, не любил себя долго упрашивать, запел тихонько, подыгрывая себе на гитаре:

Промчались дни мои, как бы олений

Косящий бег. Срок счастья был короче,

Чем взмах ресниц. Из последней мочи

Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений...

Лохов очень серьезно, очень старательно стал подпевать, сжимая сухие потрескавшиеся губы - видно ему было больно:

По милости надменных обольщений

Почует сердце в склепе темной ночи.

У них образовался милый дуэт.

К земле бескостной жмется, средостений,

Маслов поглядел на вошедшего из другой комнаты хозяина этой квартиры.

Знакомых ищет - сладостных сплетений...

Хозяин, дядя Коля, старик лет семидесяти, маленький, щупленький, млел от счастья. Стал причмокивать сухим языком. Это было привычкой, видно. Привычно выглядело и постукивание.

– Хорошо, хорошо, мальчики!
– похвалил, когда они кончили петь. Лохов, вы прятали свой талант напрасно! Мандельштам заворожил меня.

Седенькая головка дяди Коли умиленно наклонилась в их сторону. Маслов глядел на старика спокойным вишневым холодноватым взглядом. Лохов опять покусывал усы.

– Вместе с Петраркой!
– улыбнулся он, и обратился к Волову: - Как, мужик, вы нашли нашу землю обетованную?

– Не бойтесь, Волов, - Маслов отложил гитару, руки его были ловки, неспешны.
– Здесь все свои, и все, следовательно, о вас все знают.

– Особенно женщины.
– В комнату вошла высокая блондинка, оказалось, дочь дяди Коли и жена Маслова. В руке поднос с нарезанными аккуратно ломтиками хлеба.

– Давайте, Саша, знакомиться. Зовут меня Светой. Светлана Николаевна.

Волов пожал протянутую руку и продолжал распечатывать бутылку, которую принес.

– Однако же...
– Света улыбнулась искренне и незатейливо.
– Вы, выходит, молчун?

Вася-разведчик и Миша Покоев (прозвище Покой), дурачась, ставили на стол жаркое.

Покоев выкрикнул:

– За всю дорогу к вам - два слова.

– Учитесь, Миша, современным манерам, - заметил Маслов, приглядываясь внимательно к жене, хлопотавшей у стола, и к Волову.
– Обнародовать замеченное прилюдно неприлично.

– Ладно, Маслов, - Волов серьезно и настойчиво стоял уже с наполненной рюмкой.
– Давайте выпьем за все хорошее и за знакомство.

– Браво!
– подчеркнуто вежливо сказал Лохов.

– Нет, погодите, - попросил, сморщив личико, дядя Коля.
– Пусть гость выпьет, а вы, Женя, прочтите что-либо из Вийона.

– Да-да, - попросила и Света.
– Пожалуйста. А то у тебя позже получится хуже.

Они, Волову это шепнул Покоев, были молодоженами.

Маслов бренькнул гитарой и Волов отставил рюмку. Гитара застонала. Масловские, по-женски полные губы, оголили ряд ровных, показательно-стерильных зубов. Он как-то кокетливо ощерился.

От жажды умирая над ручьем,

– речитативом заговорил он своим чистым, с четким выговором баритоном,

Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошел, везде мой дом.

Лохов прекратил покусывать усики, он сцепил, оголяя почти по локоть руки, усыпанные родинками; Света облокотилась на его сутуловатую спину, и погладила его. Губы Лохова побелели.

Чужбина мне - страна моя родная.

Я знаю все, я ничего не знаю.

Маслов ухмыльнулся, глядя на них; тесть погрозил ему сухим пальцем.

Мне от людей всего понятней тот,

Кто лебедицу вороном зовет.

Света отошла от Лохова, она глядела теперь на певца.

Я сомневаюсь в явном, верю чуду.

Нагой, как червь, пышней я всех господ.

Я всеми принят, изгнан отовсюду...

– Это похоже на меня, - потянулся к своему стакану Волов.
– Ой, как похоже!

– Не мешай, мужик. Лохов зеленовато опалил в негодовании Волова. Пусть поет.

– Нет, дайте прочту я.
– Дядя Коля беспокойно и шумно встал, стул от его руки опрокинулся, он побледнел.
– Если не изменит память...

Дядя Коля думал долго и заплакал.

Все замолчали.

– Тогда не читай, - раздраженно выговорила Света, глядя на мужа. Вечно ты...

Дядя Коля молитвенно сложил руки:

– Только подскажи мне начало...

Света стала с ним рядом.

– Ну ладно!..

Беспечно плещется речушка и цепляет

Прибрежную траву...

Дядя Коля обрадованно повторил:

Беспечно плещется речушка и цепляет

Прибрежную траву и рваным серебром

Трепещет, а над ней полдневный зной пылает,