Чтение онлайн

— И какие решения ты хочешь поддержать?

— Не только решения, но и отсутствие решений. Они отказались, например, от тотального пересмотра итогов приватизации девяностых годов и даже провели через парламент законодательство, сделавшее невозможным отмену факта состоявшейся тогда приватизации. Суды присяжных почти по всей стране, пускай пока только по очень короткому перечню статей уголовного кодекса, судебные санкции на арест — всё сделано при Покровском и проведено через парламент с помощью Единой России. Нельзя отрицать очевидные факты — мы же выставляем себя на посмешище.

— Но ведь нельзя говорить и о торжестве правосудия.

— Нельзя. Но нельзя и отрицать сделанных шагов. Никакого общественного запроса на демократизацию судебной системы нет. Общество считает подсудимых или даже подследственных виновными и воспринимает по-прежнему редкие оправдательные приговоры или хотя бы избрание меры пресечения, не связанной с лишением свободы, как проявление коррупции. В такой обстановке легко развернуть полномасштабный террор, не ограниченный территориями Северного Кавказа, но репрессии пока носят крайне ограниченный характер. Видимо, Покровский всё же побаивается реакции Запада. Согласись, если завтра национализируют все крупные сырьевые корпорации, а их владельцев посадят, возмущённые толпы на улицы не выйдут. Наоборот, запросто могут высыпать радостные народные массы. Генерал не делает ничего подобного, поскольку осознаёт последующие экономические трудности. Национализация ведь не принесёт в бюджет никаких доходов, в отличие от приватизации. Наоборот, сворованные у собственников компании потеряют доступ к мировым финансовым рынкам, и их придётся кредитовать из бюджета. И Покровский, судя по всему, не изменит своей позиции в обозримом будущем, поскольку в старческий маразм пока не впал, а к убеждённым коммунистам-ленинистам-сталинистам вроде бы не относится, как бы хорошо ни отзывался о Советском Союзе. Я вообще не берусь описать его убеждения. По-моему, дикая смесь социал-демократии и национализма. Звучит, правда, жутковато — невероятное соединение подобных идей в одном флаконе можно ведь и национал-социализмом назвать.

Наташа с трудом разбирала слова Худокормова из-за бунта в зале: отдельные выкрики давно переросли в общую катавасию. Ладнов спокойно наблюдал за происходящим с трибуны — своей отрешённостью он напоминал скульптуру великого короля.

— Он ещё долго может так простоять? — спросила Наташа у соседа.

— Сколько угодно, хоть до следующего утра. И стащить его оттуда никто не сможет. Он ведь не в пансионе благородных девиц воспитывался, на многое способен.

Волна возмущения в зале улеглась, многие уселись на свои места, и стало слышно голос отдельного человека.

— Оппортунизм разрушителен по своей природе, — продолжил Ладнов, словно его и не прерывали. — Я готов повторять снова и снова: политика должна быть конструктивной. Нельзя идти на поводу тёмных инстинктов и массовых заблуждений, но точно так же нельзя вставать в позу ниспровержителя кумиров и крушить их одного за другим, поскольку они не разделяли наших идеалов. Мы так останемся в пустыне, потому что среди российских и советских государственных и военных деятелей найти либерала почти невозможно. Можно вспомнить разве царского адмирала Ушакова, учредившего после штурма Корфу греческую Республику семи островов — так он ведь ещё и церковью канонизирован. Даже Александр Второй до самой гибели оставался самодержцем всероссийским и, вопреки пересудам перестроечных времён, никаких планов конституционного ограничения абсолютизма не вынашивал — по крайней мере, историки свидетельствами подобных намерений не располагают. Вроде бы, готовил только выборный законосовещательный орган. Я уже не говорю о Временном правительстве семнадцатого года, сумевшем продемонстрировать во всех своих составах только беспомощность — собственно, из князя Львова и Керенского героев никто даже не пытается делать, ввиду их полной бесперспективности в таковом качестве. Нельзя объявлять советский генералитет Великой Отечественной войны бандой бездарных преступников, поскольку война начиналась тяжело, и в течение всей войны советские потери превышали немецкие. Надо вести спокойный научный диалог вне какого бы то ни было политического контекста.

Ладнов продолжал своё выступление в том же духе, настырно и безразлично к сопротивлению аудитории, пока не высказал все свои мысли и неторопливо вернулся на своё место в зале. На трибуну взобрался маленький человек в очках, который ранее первым бросился на бой с Ладновым, и принялся доказывать необходимость бескомпромиссной борьбы с советскими идеологическими мифами — ведь неспроста они лежат и в основе современной официальной идеологии, которой, по идее, вовсе не должно быть. Современные апологеты Покровского с ностальгической тоской повторяют свою извечную мантру: раньше нас боялись и уважали. Они даже не считают нужным скрывать неправдоподобные и антинародные планы: сделать врагами всё геополитическое окружение России, чтобы нас снова, как в советские времена, боялись. Об уважении говорить трудно — во всяком случае, в Восточной Европе Советский Союз уж точно не пользовался уважением. Вызвать страх проще, чем уважение, хоть и контрпродуктивно для национальных интересов, поскольку испуганные соседи будут искать защиты у третьих стран и военно-политических блоков. Мы сможем интегрироваться в окружающий нас мир, только осознав и признав порочность советской политики, от пакта Риббентропа-Молотова до брежневской доктрины ограниченного суверенитета. Прогресс и движение к процветанию возможны только в единстве с Западом, а не в противостоянии с ним, как доказал своим примером Советский Союз, запускавший ракеты, но так и не решивший проблему бесперебойного снабжения своих граждан туалетной бумагой.

Ладнов спокойно слушал оратора на своём месте и сохранял безмолвие всё время, пока слово брали другие выступающие, настроенные не менее решительно. Наташа косилась на него в ожидании разглядеть в чертах его лица признаки расстроенных непониманием чувств, но по-прежнему видела лишь отстранённость. Принимает он поражение в споре или просто не осознаёт его? Да и как понимать поражение? Если ты не смог переубедить множество несогласных, но и они не заставили тебя изменить точку зрения — проиграл ли кто-нибудь? Оставшийся в меньшинстве, разумеется, проиграл. Но почему Ладнов думает иначе? А он ведь определённо думает иначе. Не волновался и не принимался кричать на трибуне, но и сейчас сидит, словно у себя дома перед телевизором. Сколько споров пережил он в своей жизни и сколько раз оставался в меньшинстве? Наверное, чаще, чем в большинстве. Во всяком случае, так показалось Наташе — её багаж знакомства с Ладновым отличался завидной скудностью, но мнение нарисовалось само собой, изящно и незаметно, прямо из воздуха. Он спорит не ради победы, а ради заявления своей позиции. Несколько десятилетий смотрят сквозь него люди, наделённые властью карать и миловать, он смотрит мимо них и продолжает твердить постулаты своей веры. Как теперь выясняется, единомышленники тоже его не жалуют, но и они тоже не могут его поколебать. Человек готов остаться совсем один на ледяном ветру и не боится смерти во всех её многочисленных и разнообразных личинах.

Спустя некоторое время объявили перерыв, народ потянулся в буфет, Наташа проявила настырность и искусство перевоплощения в нечаянность, но смогла оказаться за столиком вместе с Ладновым и Худокормовым. Они скупо обменивались впечатлениями об итогах первой части заседания, и Пётр Сергеевич обсуждал его, как шахматную партию — называл удачные и неудачные ходы, свои собственные и его соперников.

— Вы так спокойны, — позавидовала Наташа. — Я так никогда не научусь.

— Всему научитесь, если будете достаточно часто тренироваться, — успокоил её Ладнов. — Мы с вами ведь уже обсуждали искусство диспута.

— Так ведь перед зеркалом дома не потренируешься — надо на публику выходить.

— Бесспорно. Здесь главное — не пытаться представить себя со стороны. Всегда сам себе кажешься жалким и неубедительным.

Ему легко рассуждать, он жизнь посвятил борьбе. Спорил с корифеями, философами, гэбистами, философами, соратниками и противниками. Стоял на импровизированных трибунах перед стотысячными толпами и добивался от них отклика. А Наташа в своей жизни спорила по преимуществу с матерью на предмет какой-нибудь покупки. Правда, ругалась отчаянно и время от времени добивалась своего, но разве можно сравнить такие ссоры с настоящими диспутами?

— Пётр Сергеевич, а зачем вы сейчас выступали?

— Зачем? Ясно зачем — иначе меня бы никто не услышал. Все люди выступают, чтобы их выслушали.

— Но вы же предвидели реакцию зала?

— Разумеется. Реакция одна и та же, сколько бы раз я свои идеи ни выдвигал. Видите ли, Наташа, характер у меня несносный. Меня хлебом не корми — только дай горшков наколотить вволю. Просто душой отдыхаю.

— И как же вас таким воспитали? Всё детство в драках провели? — наседала Наташа.

Она не собиралась смущать старого диссидента, а искренне желала понять историю его жизни. Сама себя она, ей казалось, знала неплохо и не испытывала уверенности в собственной решимости идти до конца.

— Я был самим тихим ребёнком на свете, — последовал решительный ответ Ладнова. — В основном книжки читал. Всё более и более разные. Хорошие книги ставят вопросы, но не дают ответов, и заставляют читать дальше в бесплодных поисках. По истечении определённого судьбой срока начинаешь читать книги вовсе неожиданные для себя самого в начале процесса.

— Что за срок?

— Время, необходимое для формирования критического взгляда на мир. Одним хватает нескольких лет детства и юности, другие доживают до глубокой старости в состоянии невинности и наивности. Лично меня стали удивлять ещё детские сказки.

— Сказки-то вам чем помешали?

— Неправильной картиной мира. Например, Карлсон, который живёт на крыше, казался мне жутко противным типом, а Малыш — его жалким рабом.

— Вы застали в детстве Малыша и Карлсона?

— Застал. А вы думали, я совсем старая развалина? Я их ровесник в оригинальном исполнении и всего на пару лет старше первого русского перевода. Это мультик вышел намного позже.

— Хорошо, так почему же они противный тип и его раб?

— Ну как же — это ведь история провокатора и влюблённой в него жертвы.