Чтение онлайн

— Оставь свой юмор при себе. Я именно и делаю свою работу.

— Очевидно, ты плохо её делаешь. Насколько мне известно, в этом отношении со мной согласен и сам Покровский. Хочешь, объясню потайной смысл твоих обязанностей?

— Давно хотел узнать, чем же я занимаюсь в действительности.

— Так вот, ты даёшь президенту его собственный голос.

— Я обеспечиваю его информационную политику.

— Нет, ты показываешь народу главу государства, который не сатрап, не кровопийца и не пускает кровавую слюну при виде малейшего признака непокорности своих подданных. Покровский потратил уйму времени, чтобы преподнести себя президентом демократической страны, а ты ему все карты смешиваешь.

— Метишь на моё место?

— Кто знает, кто знает. Устроишь ещё несколько скандалов в том же духе, и кто-нибудь тебя заменит, не обязательно я.

Вороненко в сердцах бросил трубку и задумался на некоторое время о превратностях судьбы человека, оказавшегося поблизости от власти. Одни прежние знакомцы радуются и стремятся тебя использовать в своих интересах, другие начинают искать в тебе признаки высокомерия и фанфаронства (и, разумеется, находят, поскольку подобного рода поиск сам и порождает надлежащие результаты). Третьи начинают тебя презирать и ненавидеть как продавшегося нечистой силе члена возвышенной корпорации поголовно безгрешных людей.

Журналистская братия всегда донимала его готовностью раздевать людей догола в физическом, фигуральном и финансовом смыслах ради денег или ради славы бескомпромиссного обличителя общественных язв. Потребность газетчиков и телевизионщиков непременно показать читателям и зрителям изуродованные трупы жертв очередного теракта была ему непонятна. Он много раз повторял услышанное ещё в восьмидесятых изречение Маргарет Тэтчер о журналистах, действующих в интересах террористов, но не находил отклика.

— Смысл террористического акта — ужаснуть общество и через страх принудить его к тем или иным действиям. Если о таком преступлении никто не узнает, оно окажется абсолютно бессмысленным. Показывая тела и живописуя подробности, вы делаете именно то, чего добивались преступники — запугиваете людей.

— Люди — не стадо, они имеют право знать о вызовах своей стране и ответственно участвовать в принятии решений. Капитулировать или не капитулировать под натиском террористов — в демократической стране решает избиратель, — отвечали Вороненко либеральные журналисты.

— Так вы же — всегда на стороне этих самых террористов, — не унимался тот. — Во всех терактах у вас всегда виноват непрофессионализм спецслужб и бездарность власти в целом, а не организаторы и исполнители взрывов.

— Как здесь определить сторону? Терроризм ведь не распространён по миру равномерно, он процветает локально. А именно — там, где скопилось особенно много разных проблем, которые власть не может эффективно решать, и там, где спецслужбы не имеют достаточно квалификации для предотвращения масштабных преступлений.

— Это не значит, что следует раскачивать лодку на переправе через реку с крокодилами, — настаивал Вороненко. — Когда лодка перевернётся, взывать к спасению будет поздно.

— Указывать рулевому на опасные водовороты — не означает раскачивать лодку, как раз наоборот. Если он не дурак, то будет прислушиваться к советам, а не выбрасывать советчиков за борт только потому, что они к нему недостаточно почтительны.

Дискуссии не давали результатов, но утешало пресс-секретаря снижение доли чересчур отвязанных журналистов в общей численности профессионального цеха. Президент Покровский не закрывал газет, радиостанций или телеканалов, но большинство их существовало не в качестве бизнес-проектов, а как экстремальные хобби своих владельцев. Собственники ценили в первую очередь другие свои активы, но именно там зачастую нуждались в хороших отношениях с разнообразными государственными службами, быстро теряя интерес к злободневным публикациям своего беспокойного персонала и принимая подковёрные меры к его усмирению.

Теперь из ниоткуда возникла Юлия Кореанно, совсем девчонка, без году неделя в профессии, и уже вообразила себя властительницей дум. Пожила бы она на свете с его, получила бы советский опыт, посидела бы на комсомольских и профсоюзных собраниях, послушала бы угрозы положить партбилет на стол! Пресс-секретарь чувствовал себя униженным, хотя собеседник был его старым приятелем ещё по университету и имел право на товарищескую грубость. Задевало другое — нежелание принять его позицию. Ведь он тоже имел на неё право, как и любой другой человек на свете! Почему никто не признаёт за ним возможности иметь собственное мнение, а все видят в нём исключительно рупор президента Покровского?

В другом месте и в другое время, спустя несколько дней после описанной выше беседы, главред подсел к Юле в ресторане, где она надеялась быстренько пообедать перед важным визитом, и завёл разговор о её будущем. Она уже ждала намёков на постель в качестве трамплина и готовилась к категорическому отказу, но речь начальника направилась в совершенно другом направлении.

— Ты ещё совсем дурочка, многого не понимаешь, но у тебя впереди большое будущее. Если не оплошаешь, разумеется.

— И как же мне не оплошать? Слушаться ваших советов?

— Пользоваться чужим опытом не зазорно, но я о другом. Ты в своих материалах всегда стремишься добить человека, размазать его в лепёшку. Если научишься оставлять в надлежащих местах лазейки для бегства, цены тебе не будет.

— Лазейки? Смягчить тон и не использовать все факты?

— Тон ни в коем случае не смягчай, а вот факты нужно использовать с умом. Если ты не можешь доказать, что предмет твоего сюжета совершил предосудительный поступок, создай у него впечатление, что ты можешь, но не хочешь. То ли пожалела, то ли оставила на будущее для нового шантажа — решать следует по ситуации. Он будет тебе благодарен или побоится новых ударов, но в любом случае с ним можно будет работать дальше. Если человек находится внутри системы, ему всегда известно о ней больше, чем можно предположить со стороны.

— Некрасиво выглядит и вообще — ущербно.

— Дилетантские рассуждения. Это целое искусство, немногим дано. Прокалываться нельзя — если жертва заметит блеф, результат окажется диаметрально противоположным — ты окажешься дичью, а не хищником. Неизвестность пугает больше видимой опасности, а безосновательное запугивание — проявление слабости. Главное — абсолютная уверенность в своей правоте. Ты должна совершенно точно знать, что субъект репортажа нашкодил там-то и там-то, но косвенные свидетельства редко дают такую убеждённость. Нужно ещё профессиональное чутьё и умение правильно оценивать источники. Рыдающая мать убитого может твёрдо стоять на своём, называя некого субъекта убийцей, и более того, она действительно может беспредельно верить в его вину, но всё же ошибаться.

— Нужно верить только хладнокровным обвинителям?

— Отнюдь нет. Никаких правил — кто угодно может ошибаться, лгать или говорить чистую правду, тебе остаётся только понять, с которым из перечисленных вариантов ты имеешь дело. Более того, ты можешь столкнуться с ситуацией, когда человек сообщит достоверную информацию, будучи совершенно уверенным, что солгал. Правда ведь не абсолютна, её почти всегда никто не знает полностью.

— И журналисты тоже?

— Журналисты всегда знают меньше всех. Они ото всех зависят, участники событий стремятся ими манипулировать в своих интересах, представить себя в более выгодном свете и опорочить других. Или наоборот, хотят взять на себя вину близкого человека. Документы рассказывают о многом, но не о тайных мыслях, планах, желаниях и мечтах людей, которые их подписали.