Чтение онлайн

— Вы ведь перескажете мужу все мои изречения, — заметил Саранцев тоном в равной мере шуточным и серьёзным, — вот и держу себя в рамках.

— Разумеется, перескажу. А вы как хотели? Муж и жена — одна сатана. Но я, кажется, временами была способна его убить.

Игорь Петрович замешкался в поисках наиболее подходящей реакции на услышанное и нелепо прикинулся туговатым на ухо, потупив очи долу и крутя в пальцах шпажку от канапе.

— Вы смущены? — ядовито поинтересовалась Елена Фёдоровна.

— Простите, не расслышал. Вы что-то сказали?

— Сказала. Я хотела убить своего мужа.

— За что?

А как ещё можно отреагировать на подобное заявление? Наверное, многие жёны в какой-то момент хотели смерти своего благоверного, но рассказывать о своих желаниях малознакомым людям не следует. Это же все знают! Мало ли, какие преступные мысли посещают человека в течение жизни. Если каждый примется о них рассказывать, человечество навечно погрязнет в выяснении отношении и самоистребится из желания отдельных людей обрести защиту.

— Он отправил Петьку в Чечню, а ведь вполне мог за него похлопотать.

— Что значит «отправил»? Он ведь не президент, и даже военный.

— Зато у него куча знакомых генералов, даже в Министерстве обороны. Я стерпела, когда он отправил в армию по призыву Кольку, хотя тоже боялась. Но Петьку он отправил прямо на войну! Сам же замутил ему голову своим славным боевым прошлым и отправил под пули!

— У меня дочь, — глупо заметил Саранцев.

— Да, вам повезло. Дочери не оставляют матерей, даже выйдя замуж, а сыновья бросают их, даже не женившись.

— Женщины не всегда понимают мужчин.

— Это мужчины в принципе не способны понять женщин.

— Я имею в виду — для женщин семья важнее всего, а мужчины мыслят высокими абстрактными категориями.

— Да, конечно. Честь, доблесть, присяга, страна, долг. И приносят в жертву абстракциям собственных детей.

Саранцев в армии не служил, и доказывать матери необходимость рисковать жизнью её сыновей не собирался из опасения оказаться в глупом положении. Какое ей дело даже до таких земных материй, как политическая целесообразность! Армейская служба, разумеется, способствовала авторитету Покровского, хотя, думается, генерал, соглашаясь на военную экспедицию сына, думал об ином.

— В разговаривали с ними об этом? — спросил Саранцев, движимый простым любопытством, а не иезуитскими особенностями психики.

— Можно и так сказать, — призналась Елена Фёдоровна, отводя взгляд.

Саранцев приблизительно представил себе сцену разговора, опираясь на прочитанные книги и виденные фильмы, поскольку отсутствие личного опыта лишало его другого материала для подпитки фантазии.

— Они мне, как дважды два, доказали преимущество офицерского долга перед всеми мелочными соображениями.

— Доказали или доказывали?

— Кто их знает, я плохо помню эту безобразную сцену.

— Ну, хотя бы приблизительно. Основные аргументы не припомните?

— Зачем вы спрашиваете, Игорь Петрович? Мне тяжело об этом говорить.

Саранцев не мог открыть своё желание лучше узнать шефа и пустился в излишне подробные рассуждения об интересе к психологии войны и гражданских обязанностей, совсем уже собрался наврать о своей якобы книге на близкие темы государственного строительства, но всё же не решился. Проблема же гражданского долга его действительно занимала, не только в военном разрезе, но и в более широком смысле. Равнодушие и легкомыслие, с которым средний гражданин относится, например, к тем же выборам разного уровня, и всеобщее неверие в возможность перемен через институты представительной демократии содержат в себе некий фундаментальный изъян государственного устройства, способный в определённой ситуации способствовать гибели самого государства. В этом контексте военная служба стоит особняком, ибо требует известного самоотречения и смертельного риска, но не даёт взамен вознаграждения, ни морального, ни материального.

— Хотите сказать, на моих безумных родственниках зиждется страна, и я должна ими гордиться?

— Если хотите, да. Офицер не должен бояться войны, разве нет?

— Наверное, не должен. Но почему мой сын должен идти на войну, если можно тихо служить в дальнем гарнизоне? Он-то сам мальчишка, ему простительно, но почему отец его поддерживает? Ему-то родной сын должен быть дороже любых идей, разве нет?

— В такой постановке вопроса ответить на него сложно, — смутился Саранцев. — Я бы сказал, невозможно. То есть, ответить легко — конечно, да. Только затем встаёт лес других вопросов, и самым первым следующий: выстоит ли в такой парадигме государство? Если вы правы, следует распустить армию и не сопротивляться никаким захватчикам, никаким сепаратистам, желающим страну уничтожить, разорвать на части или оторвать от неё кусок. Я бы предложил вам другую парадигму: армию следует иметь настолько сильную, чтобы в целом свете не нашлось желающих воевать с ней.

— Я ведь совсем не о том. Армия у нас такая, какая есть, война идёт. Почему же отец отправляет сына под пули?

— Вы же говорили с ним, почему спрашиваете меня?

— Потому что не поняла его ответов.

— Не поняли или не приняли?

— Не поняла и поэтому не приняла. А потом восхитилась.

— Восхитились? Когда?

— Когда поняла: он тоже за него боится. Видела, как он читает его письма, разглядывает присланные фотографии, задумывается над ними. Я, конечно, ревела навзрыд, когда Петя уезжал, а он — нет. Но я заметила его взгляд в спину Петьке, когда тот уходил. Словами не опишешь и не объяснишь, но я многое поняла. Всё так сложно и запутанно. Я-то своего отношения не изменила — моему сыну там делать нечего. Но муж… Я раньше не слишком обращала внимание на его службу. Она казалось мне на втором плане, а всё главное — здесь, у меня на глазах. И только теперь, когда он и не служит, задним числом стала смутно распознавать её смысл.

Саранцев насторожённо молчал. Он уже давно не радовался откровенности первой дамы области и обдумывал более или менее смехотворные планы выхода из провокационной беседы. Куда только её повело? На вид — совершенно трезвая. А вот поди ж ты — стоит и спокойно разглагольствует о душевных тайнах генерала, да ещё таким тоном, будто рассказывает ребёнку сказку на ночь.

— Смысл военной службы? — решил он покоробить исповедницу своей тупостью. — Стоять на защите Отечества.

— Да-да, конечно. Это видно любому штатскому. Как по-вашему, что заставляет человека идти в огонь, причём добровольно? Офицеры ведь идут в армию не на два года и не на полтора. Они осознают возможность войны, но добровольно выбирают свою профессию. Почему, как вы думаете?

«Потому что ненормальные», — подумал Саранцев. Он не мог представить жизнь в форме, с обязанностью козырять, отдавать и исполнять глупые строевые команды. Со студенческих и даже школьных времён хождение строем виделось ему верхом идиотизма. Он терпеть не мог в пионерском детстве смотров строя и песни и радовался окончанию их эпохи.

— Мне трудно судить, — промямлил он наяву. — Я ведь не офицер.

— Я знаю, вы даже срочную не отслужили, — равнодушно заметила Елена Фёдоровна. — И всё-таки, можете вы предложить свою версию?

— Думаю, здесь требуется особый склад психики, — ляпнул Саранцев, ошарашенный мыслью, что собеседница получила сведения о его армейском уклонизме от генерала.

По большому счёту, бояться нечего — он ведь никогда не утверждал, что служил в армии. Просто обходил молчанием не слишком удобный в глазах бравого служаки момент биографии.

— Если вы имеете в виду систему мировоззрения, отличную от картины мира, создаваемой большинством штатских, то вы правы. Но всё же — о каких именно особенностях вы говорите?