Чтение онлайн

— Может, если предварительно не рассердит Покровского. От тебя ведь не требуются никакие жертвы, нужно просто смирить гордыню.

— Гордость.

— Если почитаешь классиков и Библию, то поймёшь — это одно и то же. У Пушкина гордость фигурирует как синоним заносчивости и высокомерия. Учись смирению.

— Смирение хорошо для монастыря, — Саранцев рассеянно погладил обеими руками стол, словно искал на ощупь потерянную мелкую вещицу. — Я просто… просто хочу оставаться собой. Я ведь до сих пор не жрал бурду вместе со свиньями.

— Даже когда принял предложение Покровского о президентстве?

— Разумеется. А ты думаешь иначе?

— Думаю. Ты никогда не казался мне милым мальчиком в коротких штанишках и розовых очках. Ты с самого начала всё понимал, но принял генеральские правила игры.

— Ничего подобного. Я думал, он собирается постепенно отойти от дел.

— На каком же основании ты ждал от него смирения, если сам на него не способен?

— Это не смирение. Он уже достиг вершины политической карьеры, и в его возрасте второе пришествие — просто неприлично. Подумай сам — это же смешно. Вся страна будет смеяться. Подобных фокусов с перестановками в верхах Россия ещё не знала. Уходя — уходи.

— Мало ли чего Россия не знала. К тому же, вся страна смеяться не будет, у генерала есть много реальных сторонников, и они обрадуются. Ты для них — странная помеха, лишняя спица в колесе, они ждали от Покровского третьего срока сразу, и вдруг из ниоткуда возник ты. Теперь события просто вернутся в надлежащее русло.

Саранцева разговор начал страшно раздражать. Годами он считал Антонова другом и ждал от него исключительно совета и поддержки. Правда, привычка безоглядно полагаться на кого-либо в делах оставила его очень рано, ещё в период строительной карьеры. Круг доверия он ограничил резко и жёстко, и в те времена Серёга в него не входил, они вообще мало общались. Под дланью Покровского Саранцев уже в первые дни с некоторым удивлением обнаружил отличие нового занятия от старого: здесь никогда нельзя питать уверенность в своей правоте, ввиду отсутствия таблиц физических постоянных, коэффициентов и обыкновенных законов природы. Правила же общественного бытия оказались зыбкими и несущественными. Попытки следовать им назывались проявлением наивности, а пренебрежение ими в нужный момент удобной ситуации — верхом профессионального искусства. При этом определить подходящую ситуацию и необходимый момент для правильного хамского поступка Саранцев клинически не мог. Ему постоянно казалось, что нарушение правил непременно приведёт к катастрофе, как на строительной площадке. Но рядом неизменно оказывался Антонов и весело, без напряжения переступал через очередное предубеждение. Делал шаг и отходил в сторону, давая дорогу Саранцеву. Того игра в поддавки раздражала, он терпел несколько недель, но, после победы Покровского на губернаторских выборах, затеял однажды, среди бела дня, выяснение отношений. В ответ на прямые вопросы Антонов сначала долго отшучивался, потом сдался и честно объяснил своё жизненное кредо: никогда не выходить из строя, если тот движется в выгодном направлении.

— Думаешь, я сворачиваю не в ту сторону? — спросил он теперь и тяжело посмотрел на соратника.

— Думаю, — опять честно ответил тот. — Ради чего весь сыр-бор? Хочешь стать властителем дум, спасителем России, не знаю, кем ещё? Тебе ведь не тюрьму предлагают, и даже не полную отставку. А вот начнёшь трепыхаться — и ещё неизвестно, где окажешься. И ты, и Светка. Покровский — сильный человек России. Он, а не ты. Он счёл полезным протолкнуть тебя в президенты, но теперь хочет своё кресло назад. Сопротивляться ему означает бодаться с паровозом.

— И давно ты считаешь меня пустым местом?

— Я не считаю тебя пустым местом. Уступать Покровскому по масштабу политического влияния ещё не значит быть пустым местом. Ты — важная фигура, в том числе лично для генерала. Он играет на контрасте с тобой, использует для манёвра. Теперь все незадачи во внутреннем и международном положении страны можно объяснять твоим правлением — ведь в глазах нашего доброго народа всегда и за всё отвечает президент.

— Ты же сейчас назвал Покровского сильным человеком России. Почему же я должен отвечать за недостатки и упущения?

— Люди уверены: он дал тебе порулить, и ты не справился. То есть, справился хуже, чем мог бы справиться он. Если в понедельник выступишь с совместным заявлением о ротации, ни восстания, ни акций протеста не случится. А вот если пойдёшь поперёк исторического процесса — предсказывать последствия не берусь.

— Загадочные у тебя представления об историческом процессе. Думаешь, его направляет Покровский?

— Думаю, он устанавливает критерии истинности. Если тебе придётся подавлять силой народные волнения, вызванные дороговизной и бесправием, где ты закончишь карьеру, а то и жизнь? Станешь отдавать приказы, а тебе ответят: с народом мы не воюем. И пойдёшь вон, палимый зноем.

— До меня не было дороговизны и бесправия?

— Были. Но только при тебе они послужат поводом к беспорядкам.

Саранцев, со студенческих лет знакомый с закономерностями исторического материализма, убедился в их справедливости ещё в девяносто первом году, когда хрестоматийные признаки революционной ситуации просто мозолили глаза даже самому невнимательному наблюдателю. Выступление ГКЧП его искренне удивило: эти люди, уже в силу своего положения в советских властных структурах, должны были бы знать ленинское учение не хуже. И обострение лишений выше обычного, и повышение политической активности масс, и верхи не могут управлять по-старому, а низы — по-старому жить. Открывай учебник научного коммунизма, читай его с любого места и поймёшь: свершилось. Если не решились утопить революцию в крови, зачем вообще затевать бучу? Историческая ошибка коммунистов состоит в неспособности распространить на своё правление фундаментальные положения собственной теории. Ещё Ленин в «Государстве и революции», казалось бы, разложил по полочкам все аргументы и доказал неизбежность тоталитаризма в случае полного огосударствления средств производства. Ведь политическая власть принадлежит обладателю власти экономической (в данном случае, получается — государству), но государство есть паразитический нарост на теле общества, к тому же всякая монополия неизбежно ведёт к загниванию и гибели. Выходит, ещё в Разливе он предвидел катастрофу девяносто первого года. Но нет, в той же самой работе, перейдя к социалистическому государству, автор сразу отмёл все свои рассуждения, позже оправданные историей, и заговорил языками лозунгов: мол, при коммунистах все описанные выше законы не действуют, потому что большевики — за народ. Долой науку, даёшь митинг.

Теперь президент слушал Антонова и мысленно спорил с ним. Люди не выходят массой на улицы без веских причин. Нельзя устроить народную революцию по заказу — только государственный переворот, пусть даже замаскированный под революцию. Никакой Покровский не сможет повести толпы против президента, если президент не совершит преступлений, избегнет экономических провалов и продемонстрирует владение искусством политического маневрирования. Генерал сможет организовать кампанию в СМИ, в том числе на федеральных телеканалах, но подвергнуть действующего президента полной информационной изоляции всё же невозможно. А значит, он сможет разъяснять свои действия.

Оглашение истории со Светкой сделает невозможным тайный шантаж, но станет поводом для широкомасштабной пропагандистской кампании. Но ведь имеются основания и для встречной кампании, против Покровского. Только вот стоит ли ставить родную дочь против своей политической карьеры? В одном Антонов прав: идти за Покровским — проще, чем ему перечить. Ни один человек из его ближнего круга не сидит в тюрьме — он далеко не Сталин. Если кто-нибудь из его людей начинает чересчур сильно раздражать общество, он передвигает его на менее заметную должность, где того постепенно забывают. Сейчас он предлагает премьерство, по истечении некоторого времени устроит послом в какой-нибудь тихой стране. Всё очень вежливо, без скандалов и разоблачений, взаимных обвинений, прокуратуры и туманных последствий, зато с хорошей пенсией. И самое главное — со Светкой ничего не случится. Она останется рядом, выйдет замуж за своего Алексея, родит на радость папе и маме внука, а то и нескольких. Очень понятно и близко, так и должно быть. Кореанно права — общественное мнение непременно потребует реального тюремного срока, вне зависимости от доводов сторон на судебном процессе. Достаточно вбросить сообщение, что сбитый человек не умер на месте, а она оставила его без помощи. Очень зыбкая материя — выводы патологоанатома. Их никто не понимает, кроме врачей, и всегда остаётся возможность с пеной у рта доказывать подлог. Тем более, врачам никто не верит, как и политикам, судам, полиции и прочим властным институтам. Никто никому не верит, так как же он сможет убедить избирателей в своей правоте? Да и прав ли он? Утверждение о мгновенной смерти пострадавшего принадлежит офицеру ФСО. Почему он ему безоговорочно доверяет? Может, тот получил от своего руководства указание сообщить президенту ложную информацию?

В который раз за безумный день Саранцев с удивлением осознавал собственную беспомощность. Он тоже никому не доверяет, как и большинство его соотечественников. Но люди на улице находятся в ином положении, страна не вручена лично им на попечение. Почему же он, со всеми своими официальными и совершенно законными полномочиями, тоже не полагается на добросовестность окружающих его сотрудников? Виноват ли он сам в своей беспомощности? Больше трёх лет он чинно сидел в кабинете на втором этаже Сенатского дворца и не пытался осуществить свою власть. Даже наоборот, твёрдо следовал курсу, который теперь проповедует Антонов, и который вдруг оказался для него неприемлем.

Саранцев никогда не воспринимал Покровского небожителем или безошибочно логичной политической машиной. Генерал казался ему обладателем фантастически чутких инстинктов, способным на протяжении многих лет удивительно точно определять время и место для совершения единственно верных шагов. Но временами он демонстрировал неподражаемую уязвимость простого смертного. Несколько месяцев назад в очередном телевизионном интервью при ответе на очередной ожидаемый вопрос он вдруг заметил, что не желает «растекаться мыслью по древу» и будет кратким. Саранцев едва не вздрогнул тогда от удивления и даже хохотнул вслух, хотя для страны в целом изречение прошло незамеченным. И не удивительно — в восьмидесятые годы оно пестрило в прессе особенно часто, и все привыкли. Саранцев считал, что этимология загадочной идиомы ему известна досконально, хотя филологией никогда не занимался. Странный выкрутас памяти: он отлично помнил главу школьного учебника литературы про «Повесть о полку Игореве», где приводился фрагмент исторического старославянского текста, описывающий то ли песнь Бояна, то ли новость о поражении князя Игоря от половцев. Коротенький отрывок содержал фразу: «Растекашеся мысью по древу», и означала она что-то вроде: «Скачет белкой по деревьям». Зачем несмышлёный ученик средних классов запомнил её, Саранцев объяснить не мог, но все последующие годы посмеивался про себя всякий раз, когда слышал от кого-нибудь высказывание о нежелании растекаться мыслью по древу. Игорь Петрович, собственно, с тех самых сопливых лет так и не попытался установить научную истину в этом вопросе, поскольку никогда не придавал ему значения, и продолжал питаться прежним мальчишеским убеждением.