Чтение онлайн

— А ты? Тоже мне, исповедник. В конце концов, далеко не всё и не всем следует говорить, ради блага их самих.

— И как ты решаешь, в чём благо того или другого человека, и что следует от него утаить?

— Ничего я не решаю. Просто язык сам не поворачивается.

— И, по-твоему, кому он тогда подчиняется?

— Кто?

— Язык. Когда не хочет подчиниться тебе.

— Ты намекаешь на что-нибудь сверхъестественное? — покровительственно улыбнулась Наташа.

Мать крестила её в шестимесячном возрасте, но с той поры подросшая девица не посетила ни одной службы, ни разу не причастилась и не исповедовалась. Религиозность матери исчерпывалась постановкой свечек по случаям жизненных невзгод, освящением пасхи и куличей, а время от времени — подачей поминальных записок. Дочь же ещё в одиннадцать лет твёрдо отказалась содействовать родительнице в её апостольской деятельности, поскольку наотрез отказалась увидеть в них хотя бы тень смысла. Вера в колдовство Наташа считала детской прихотью человечества, и в своём бунтарском возрасте хотела торжества света и свободы над унылым непонятным бубнением в полутьме и унижением жаждущих спасения. Кто дал церкви право обзываться паствой, а себе приписывать полномочия пастырей? Раз священник окончил семинарию, а не какой-нибудь технологический институт, он уже провидец и обладатель сверхъестественного дара? Странные средневековые люди из числа маминых знакомых временами пытались убедить непослушную девочку в силе святого крещения и приводили примеры явления благодати, но в ответ слышали лишь смех. Можно подумать, крещёные не болеют и не умирают! Миллионы крещёных солдат в окопах Первой мировой войны, по обе стороны линии фронта, причащались и просили защиты у одного и того же бога, а потом истребляли друг друга и возводили апофеоз смерти из собственных мёртвых тел. Как можно после такого испытания веры сохранять преданность церкви?

— Я не намекаю, просто спрашиваю, — настаивал Лёшка. — Ты задумывалась когда-нибудь, откуда берётся первое движение души, если ты ещё ничего не решил и даже не начал взвешивать аргументы?

— Инстинкт, наверное. Рефлекс самосохранения или размножения — зависит от ситуации. Размножения. Я тебя смутила? Фрейд уже давно ответил на все твои вопросы: человеком правят страх смерти и желание секса.

Фрейда Наташа не читала, но встречала в литературе суждения об извращённом австрийце, и многие из них ей нравились ошеломляющим цинизмом. В полную противоположность церкви, старик видел в человеке живое существо из плоти и крови, со всеми его несовершенствами, и не требовал себе поклонения. Правда, практика психоанализа представляет собой род исповеди, но здесь человек честно разговаривает с человеком, и никто из собеседников не ставит себя выше другого. Приходишь к человеку с высшим образованием и рассказываешь ему о себе — как же иначе он сможет тебе помочь? При этом врач опирается на знание законов природы, проверенных экспериментально, и не обещает спасения после смерти. Его дело — помочь пациенту жить в мире с самим собой, только и всего. Без всякой фантастики, вымыслов и домыслов.

— Можно подумать, в основе каждого разговора лежит либо смерть, либо секс.

— Как правило, да. Все спешат жить, а значит — бегут от одного или от другого. Или и от того, и от другого, или к тому и другому. Любое значимое действие человека оставляет о нём память и помогает заявить о себе, пока он не умер. Ты вот часто думаешь о смерти?

— Редко, — хмуро солгал Лёшка.

— Врёшь, — уверенно опровергла его Наташа. — Нельзя читать книги и не думать о будущем мире, без себя. Особенно, если читаешь книгу покойного автора. Особенно, недавно умершего, да если ещё и книга издана при жизни её сочинителя. Расскажешь кому-нибудь близкому об этих мыслях, и он за тебя испугается, хотя сам переживает то же самое.

— Как ты только живешь на белом свете с такими убеждениями? Тебе ведь жизнь не мила.

— Ничего подобного. Наоборот. И ты сам прекрасно это понимаешь. Тратить жизнь попусту может только тот, кто не собирается умирать.

— Грустно ты смотришь на мировое устройство.

Лёшкой и в самом деле овладела печаль. Наташа показалась ему чужой и далёкой, едва ли не страшной. Разве можно сделать смерть частью повседневной жизни? Он читал любимые книги с чувством непреходящего восторга и задумывался порою только о бессмертии. Люди не в силах молчать, пишут книги и ждут от читателей живого отклика. Нет, многие ждут ещё и денег от издателя, но даже они мечтают пленить побольше читателей, и вовсе не ради прибыли. Ну, может, не только ради прибыли. Одни хотят власти над умами, другие жаждут поделиться сокровенным. Наверное, большинство — того и другого в разных соотношениях — в зависимости от количества выпитого, спетого, прочитанного, а главное — усвоенного. Лёшка не знал ни одного живого писателя или философа и судил о них по книгам, газетным интервью и телевизионным выступлениям. Некоторые из них в своих некнижных проявлениях его разочаровывали и даже злили. Достаточно заметить ищущий взгляд человека в телеобъектив, и теряет значение вся созданная им красота или проявленная мудрость. Казалось бы, ничего страшного. Подумаешь, хочет известности — эка невидаль! Кто её не хочет? Нет, есть такие — мол, мы лучше посидим тихонько в уголке, вы нас не трогайте. Но и они, наверняка, довольны своей славой скромников. Отказавшихся от Нобелевской премии ещё меньше, чем получивших её. В конечном итоге личность Пастернака завораживает скорее, чем фигура Шолохова, даже если помнить, как уроженец Вёшенской жил в гостинце «Москва» и якобы ждал ареста. Не дождался ведь, а потом выступал с трибун с призывами покарать изменников и рыл себе могилу в общественном мнении. А Пастернак в тишине нравственно пережил его и остался в истории мировой литературы.

— Я и тебе советую смотреть на мировое устройство трезво, — отчеканила Наташа. — Тебя романтика совсем заела. Откуда же, по-твоему, берутся движения души?

Лёшка долго молчал в ответ. Боялся ещё больше рассмешить собеседницу своей наивностью и слабостью. Он не верил в бога, но нисколько не сомневался в существовании незримой и неумолимой высшей силы, способной влиять на ход земных событий. Парень понятия не имел, какое имя ей дать, есть ли оно у неё вообще, верят ли в её существование другие люди, помимо его самого. Одно он знал твёрдо: человек свободен в своих мечтах и надеждах. Он не кукла, не марионетка, он сам определяет свою судьбу. Самая страшная диктатура оставляет человеку выбор — жить на коленях или умереть, сражаясь. Можно не осознавать своего рабства, если родился рабом, но нельзя победить восставшего невольника — его можно только убить.

Свободному человеку вызов бросает Вселенная — он борется с привходящими обстоятельствами космического масштаба, установленными не одним отдельно взятым супостатом, а роком. История не ведает пощады, но и сама жизнь безжалостна. Неведомая сила заставляет людей сближаться, видеть друг в друге спасение от одиночества, давать жизнь, но потом последовательно и бесцеремонно всех их убивает — одного за другим, одного за другим. Всех до единого. Все ныне живущие тоже умрут, как их предки. Так кто же распорядился судьбами мира, создал смеющихся людей из одной молекулы ДНК и с тех пор миллиардами их истребляет? Зачем нужна Земля без людей? Кому нужна была Земля до людей? Лёшка с детства привык озадачивать себя вопросами и неизменно разочаровывался любыми ответами. Ответ делал вопрос бессмысленным и требовал нового вопроса. Законы жизни и смерти не установлены людьми, но никто не смеет подняться над ними, оставаясь в здравом уме. Человек способен сопротивляться велению простого земного счастья, с женой и детишками, но с кем он борется, когда противостоит собственному желанию? Рефлексам, химической реакции в мозгу, эндорфинам, или чему там ещё? Кто же наделил человека столь мощным аппаратом подавления его свободной воли?

— Ты думаешь так тяжело, словно в одиночку толкаешь вагон угля. Или бульдозер.

Голос Наташи прозвучал неожиданно, словно прогремел с неба над планетой.

— Не умею думать по-другому, — разозлился Лёшка. — Можешь легко и празднично быстренько обдумать ответ на вопрос: зачем люди появляются на свет, если им суждено умереть?

— Чтобы потомство произвести, разве не ясно.

— Цинизм тебе не идёт. Я ведь знаю тебя — ты другая.

— В каком смысле «другая»? — удивилась Наташа. — Я хочу мужа и детей. Ну, может быть, одного ребёнка.

Она не столько испугалась, сколько удивилась собственному внезапному стриптизу. С другой стороны, не за Лёшку же ей выходить. Да и не сказала она ничего ужасного — кто же не знает, что девчонки хотят замуж? Правда, они не говорят об этом вслух парням, ну и что с того. Во-первых, Лёшка не станет рассказывать об этом приятелям, во-вторых, у него нет приятелей, в-третьих, его не поймут здесь, если он всё же примется за популяризацию её слабости.

— Вот именно. А строишь из себя озабоченную.

— Какую ещё озабоченную? Ты совсем больной? Мальчик впервые узнал, откуда берутся дети — полный восторг!

— Хватит тебе придуриваться. Ты прекрасно поняла мой вопрос.

— Что тут понимать? Снова ты о своём смысле жизни? Только школьники им интересуются, взрослые просто живут. Рожают детей, обзаводятся в меру своих способностей жильём и прочим имуществом, потом умирают и оставляют его в наследство детям. Вот тебе вся жизнь со всеми её смыслами.

— И кто же всё это выдумал?

— Что выдумал? Я сама выдумала.

— Да нет, ну кто решил, что люди должны рождаться и умирать, оставляя потомство и не имея никакого другого смысла?

— Опять на бога выводишь?

— Если у тебя нет другого ответа, то, видимо, на него.

— У меня есть другой ответ — инопланетяне. И вся наша цивилизация — чей-то высоконаучный эксперимент. Они за нами наблюдают и делают забавные выводы о значимости для прогресса человечества таких факторов, как кока-кола и автомобили российского производства.

— Зачем же им это нужно?

— А богу твоему зачем?

— О боге ты заговорила, а не я. Я тебя просто спрашиваю, а ты всё время приплетаешь высшие силы.

Наташа порывалась многое высказать нахалу, но она сдержалась. Она ведь не верит в бога, но нечаянно подозревает в этом Лёшку, хотя он и не давал поводов. Да и что значит — верить в бога? Когда-то ей попадалось изречение религиозного человека: не так страшно, что люди не верят в бога, как то, что они не верят в дьявола. Кто такие нынешние верующие? Есть ли среди них такие, кто верит в дедушку на облаках и в Илью Пророка, чья колесница громыхает в небесах во время грозы? Наверное, нет. Даже самые дремучие деревенские бабушки знают про самолёты и космические ракеты. Скорее, они ставят себе на службу науку и верят в другое измерение. А доказано ли научно существование других измерений? Может, и нет. В них тоже надо только верить. В мире много неосязаемого и невидимого, но не во всё нужно верить, поскольку иногда наука справляется с ответом. Бог нужен для объяснения невероятного, но невероятное, видимо, будет всегда. И в бога будут верить всегда. И для оправдания несправедливости на Земле бог тоже нужен. Достаточно сказать, что справедливость существует только на небесах, и верующий готов смириться с её отсутствием в земной жизни.