Чтение онлайн

— Хорошо, вспомнили Веру Круглову, — нетерпеливо отозвался Саранцев. — Зачем ты о ней заговорила?

— Потому что ты сам захотел — в ней всё дело. Ты разрушил её жизнь.

— Я?

— Да, ты.

— Ещё в школе разрушил чью-то жизнь и даже не заметил?

— В школе ты только начал, закончил потом.

— Начал что? По-моему, я ни слова ей не сказал.

— Вот именно.

— Что вот именно?

— Ни слова не сказал. Между прочим, она несколько тетрадей исписала стихами.

— Какими ещё стихами?

— Обыкновенными — плохими. Но о тебе.

— Обо мне? Надеюсь, не матом? Раз уж я разрушил её жизнь.

— Это я сказала — разрушил. Она-то думает иначе. Всё вырезки о тебе собирает.

— Зачем?

— Потому что дура. Уже давно не надеется, просто гордится тобой. После школы скучала, пока ты в прессе и в телевизоре не возник, а потом обрадовалась и стала создавать о тебе энциклопедию — половину зарплаты тратит на журналы и газеты, в Интернете тоже сидит исключительно ради тебя.

— И чего ты хочешь от меня?

— Ничего. Уже давно нельзя ничего поделать. Замуж она не вышла, по-моему — вообще ни с одним мужчиной не была, и детей у неё уже никогда не будет.

— Если ничего нельзя поделать, какие претензии ко мне?

— Никаких.

Саранцев замолчал, с недоумением разглядывая обращённое к нему ухо Корсунской. Она очень хочет его уязвить, но добивается поставленной цели с изяществом бегемота. С какой стати ему переживать за какую-то сумасшедшую? Может, она ещё и не одна такая.

— Если претензий нет, зачем весь этот концерт?

— Я просто жду, вот и всё.

— Чего ждешь?

— Проснётся в тебе когда-нибудь человек или нет.

— Причём здесь человек? Я её изнасиловал, соблазнил, бросил беременной или с ребёнком?

— Нет. Только прошёл мимо.

— Мимо? Всё мое преступление состоит в том, что в школе я не заметил какую-то безумную девицу?

— Почему безумную?

— Потому что всё, что я о ней знаю с твоих слов, говорит о психическом заболевании. Все нормальные люди очень скоро забывают школьные страсти и начинают жить по-настоящему.

— Я думаю, она как раз и живёт по-настоящему.

— Если бы все так жили, человечество давно бы вымерло.

— Если бы все так жили, наступил бы земной рай. Ей от тебя ничего не нужно, даже сейчас. Она никогда не порывалась написать тебе ни строчки — достаточно видеть тебя в новостях. И она счастлива.

— Если она счастлива, то и меня не в чем обвинить.

— Ты можешь остановиться хоть на минуту и понять простую вещь: человек посвятил тебе жизнь и ничего не взял взамен!

— Думаю, если ФСО узнаёт о её существовании, то возьмёт на учёт как одержимую. Почему я должен переживать по поводу чьего-то психического сдвига? Это проблема семьи.

— Я ведь не о юридической ответственности говорю, успокойся. И не о политическом осложнении — её невозможно использовать против тебя. Я говорю об отношениях между людьми, а ты влез на баррикаду, как революционер накануне героической гибели, и машешь оттуда флагом. Я ведь и знать её не знала, пока не заметила её взгляд. Я тогда ещё страшно удивилась — нашла же, о ком млеть.

— Ну, спасибо тебе.

— Да пожалуйста. Где ты видел девчонок старших классов, восхищённых своими одноклассниками? Им выпускников подавай, студентов и так далее.

— Знаете, я тоже что-то припоминаю, — сказала вдруг Елена Николаевна. — Честно говоря, за Верой я ничего не заметила, но вот её мать как-то принялась шутить по поводу сонетов своей дочери, посвящённых некому романтическому предмету. Но я тогда не попыталась ничего выяснить — девочка спокойная, характер совершенно не истеричный. Я подумала — с собой она точно ничего не сделает, так пусть помечтает о принце, пока молоденькая. Потом-то такие мечты дороже обходятся, если раннего опыта нет. Анечка, а вы с ней разве дружили? Я тоже ничего не замечала. Вот так на старости лет и обнаружишь собственную профнепригодость.

— Мы не дружили. Просто однажды я спросила, зачем она себя выдаёт пламенными взглядами, а она испугалась. Потом я ей пообещала никому не рассказывать до самой смерти, а она вдруг обрадовалась и стала говорить. По-моему, не меньше получаса расписывала твои привлекательные стороны, Игорь Петрович, а я слушала и поражалась.

— А лечиться ты ей тогда не посоветовала? Глядишь, и жизнь бы ей спасла.

— Нет, не посоветовала. Я заслушалась.

— Ты же меня в упор не замечала, и вдруг заслушалась рассказом помешанной обо мне?

— Представь себе. Все твои подвиги чуть не с первого класса вспомнила — я под конец даже ей позавидовала. Счастливая, думаю, прямо в роман Жорж Санд поселилась. Я бы тогда и сама не отказалась.

— И какие же подвиги она мне приписала?

— Откуда я помню? Ты от меня слишком много хочешь. Я ведь тебе жизнь не посвятила. Ерунду всякую приплела — то ты честно признался в разбитом окне, хотя очевидных улик не имелось, то в критический момент на каком-то уроке отдал ей лишний карандаш, когда у неё свой сломался.

— И ты ей позавидовала.

— Представь себе, позавидовала. Её жизнь стоила больше моей. Я оставалась ребёнком, она повзрослела. Тогда, разумеется, я не могла понять своих ощущений, осознание пришло позже.

— Тебе повезло, — царапнул Саранцев Корсунскую. — В таком телячьем возрасте могла бы заразиться от неё и в итоге тоже пустить свою жизнь под откос.

— Я не смогла. Я пыталась, очень хотела сравняться с Верой, но ничего не вышло. Стала присматриваться к парням из своего круга общения — то есть, вела себя как последняя дура. Довольно быстро догадалась, что самостоятельно назначить себе предмет не смогу, нужно ждать случайности.

— Долго ждала?

— Долго. Вышла замуж, родила детей, живу счастливо, хотя всякое случалось, но так и не дождалась.

— А твой муж об этом знает?

— Он хороший человек. Я хочу с ним состариться. О чём он должен знать?

— О Вере Кругловой и о твоём несбывшемся желании с ней сравняться.

— Мои желания не имеют ни малейшего отношения к моей семье. Я уже давно не хочу счастья себе одной — только нам всем. Детский эгоизм давно рассеялся в воздухе. Почему я вообще оказалась в центре нашего разговора?