Чтение онлайн

Я занес кулак. И снова увидел Золотую нить. Она проходила прямо через ядро Паука, как сквозная арматура.

«Иди за мной», — снова шепнул голос.

Я ударил не ядро. Я ударил по золотой нити.

Мой кулат врезался в невидимое, но осязаемое. Реальность вокруг меня взорвалась. Не было ни звука, ни света. Была только боль. Резкая, вспыхнувшая в голове, как электрошок. Я отлетел от Паука, кувыркаясь в воздухе, и рухнул в сугроб.

Паук не рассыпался пеплом. Он просто… сдулся. Как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Его тело обмякло, руки безвольно повисли, фиолетовый свет в его ранах моргнул и погас. Нить, проходящая через него, лопнула с таким звуком, будто порвалась струна на гитаре размером с небоскреб.

Звук был оглушительным.

Мелкие Ткачи по всему парку и у дома одновременно рухнули на землю, как марионетки, которым отрезали ниточки. Они больше не шевелились. Серая дымка вокруг них развеялась, оставив просто неподвижные, мертвые туши.

Я лежал в снегу, тяжело дыша, и смотрел в небо. Тучи снова сомкнулись. Чернота пропала. Нити больше не было. Но ощущение… ощущение, как будто меня взяли на поводок и дернули, осталось.

— Господин! — ко мне бежал Ус, все еще с пулеметом наперевес.

— Живой, — я сел, отряхивая снег с волос. — Алина?

— Здесь, — она спустилась с дерева, немного прихрамывая, но в ее глазах горел странный, пугающий восторг. Она посмотрела на свою руку, на тонкую темную нить, все еще свисающую с пальца, и сжала кулак. Нить исчезла. — Я… я почувствовала, когда ты ударил. Как будто кто-то держал этих тварей на привязи. И ты порвал привязь.

— Порвал, — я поднялся на ноги. Тело гудело от перенапряжения. Новые характеристики — это круто, но бить по сущности, которую ты даже не понимаешь — это больно.

— Что это была за нить? — спросила Алина, подходя ближе. — Золотая. Я ее тоже увидела, перед тем как ты ударил. Она шла в небо.

Я посмотрел на нее. На мою двоюродную сестру, которая еще вчера была B-рангом, а сегодня вырезает межпространственных тварей и видит то, что вижу я.

— Это был поводок, — сказал я, тяжело дыша. — Кто-то пытался выгулять своих собачек в моем дворе. А заодно проверить, могу ли я их усыпить.

— И можешь? — спросил Ус, оглядывая поле боя, усеянное мертвыми серыми тушами.

— Могу, — я потрогал грудь, там, где чувствовал натяжение. — Но тот, кто держал другой конец поводка, теперь знает, что я его почувствовал. И он не обрадуется.

«Громов, — голос Тишины был непривычно серьезным, без дурацких шуточек. — Ты только что влип в кое-что масштабное. Этот золотой поводок… он ведет не в другой мир. Он ведет в само Управление. Или в то, что им управляет».

Итак, мои дорогие друзья, новинка!

Я — главный хирург элитной клиники. И в жизни всё было прекрасно, пока я не вытащил из пациента странный осколок…

После чего очнулся с интерфейсом перед глазами и заданием: собери ещё четырнадцать осколков за тридцать дней или умрёшь.

На носу сложнейшая операция: официальные анализы пациента врут, и если я не пойму, что с ним на самом деле — он умрёт.

А самое паршивое — человек, в котором застрял следующий осколок, прямо сейчас потягивает кофе в холле.

Евгений Васильевич Романов. Охотник С-ранга.

Звук аппарата ИВЛ был похож на размеренное шипение. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Механический, равнодушный ритм, который задавал ход времени в этой комнате, отмеряя секунды не человеческой жизнью, а столами сложной аппаратуры, мигающей зелёными и красными точками.

Евгений Васильевич сидел в глубоком кожаном кресле, придвинутом вплотную к больничной койке. Его руки бессильно лежали на коленях. В одной из них он сжимал тонкую, холодную ладонь своей дочери.

Маша. Мария Евгеньевна Романова. Свет очей его, единственная наследница крови, носительница гордого имени, которое он планировал передать ей вместе с управлением Новгородом, Петербургом и всем их наследием. Теперь это имя звучало как приговор.

Она лежала неподвижно, словно античная статуя, высеченная из мрамора. Бледное лицо, заострившиеся скулы, запекшиеся губы, чуть приоткрытые из-за интубационной трубки. Но хуже всего были не эти искусственно поддерживаемые признаки жизни. Хуже всего была её аура. Или, точнее, то место, где аура должна была быть.

Евгений Васильевич скосил глаза на экран системного монитора, висевшего над кроватью:

Болезнь не определена! Требуется вмешательство мед техника!

— Вдох, — шипел аппарат. — Выдох.

Рана на её левом боку, там, куда пришёлся удар, была аккуратно зашита лучшим хирургом из семейного медблока. Швы ровные, чистые, обработанные высшими зельями регенерации, которые стоили крыло от истребителя за флакон. Но рана не затягивалась. Кожа вокруг швов приобрела нездоровый, мертвенный синевато-чёрный оттенок, от которого по венам расходилась тонкая паутинка тьмы. Словно вместо крови по её сосудам теперь текла растворённая пустота.

Дверь за спиной тихо скрипнула. Евгений не обернулся. Он знал, кто пришёл. Шаги были мягкими, почти бесшумными — так умел ходить только один человек во всей их резиденции.

— Евгений Васильевич, — голос Василия Николаевича, главного врача рода Романовых, был хриплым от усталости и отчаяния. — Я подготовил новый протокол. Если мы объединим «Луч Света» с артефактом «Слеза Жизни»…

— Это не поможет, Вась.

Он медленно поднял голову. В отражении стекла медицинского шкафа он увидел своё лицо: глубокие морщины, седые брови, провалившиеся щёки. За последние трое суток он состарился лет на десять.

— Вы пробовали это, — Евгений Васильевич говорил тихо, но от его голоса в комнату словно заполз мороз. — Вы пробовали «Очищение», «Регенерацию», «Божественное вмешательство» лекаря А-ранга. Вы вливали в неё ману, как в бездонную бочку. Вы призывали духов исцеления. И что?

Василий Николаевич замер у порога. В его глазах, обычно спокойных и уверенных, сейчас плескался первобытный страх. Страх врача, который впервые в своей жизни столкнулся с болезнью, которую невозможно не то что вылечить — даже понять.

— Её тело… она не распознаёт воздействие, — с трудом выдавил целитель. — Навыки лечения рассеиваются, словно их поглощает что-то внутри. Это не физическое повреждение тканей, Евгений Васильевич… это что-то непонятное!

— Я знаю, — Романов осторожно опустил ладонь Маши на простыню и встал.