В ярко освещенном залеМальчик, с тонкими руками,С худеньким лицом, играетНа прекрасной, легкой скрипке, —И наполнен самый воздухПением и тишиной.А снаружи — мрак и холод,Где-то рядом притаившись,Сумрачно подстерегаютИ его, и этот странный,Неожиданною птицейЗалетевший чудный голос…Броситься туда, к эстраде,Оградить его руками,Не отдать… Последний, чистыйОсторожный звук, — и сразуТяжкий гром аплодисментов.Господи, как страшно хрупко,Как предельно беззащитноВсе, что хочет, что стремитсяРассказать земным о небе.
«Поезд несется, птица летит…»
Поезд несется, птица летит,Дерево всеми ветвями шумит,Легкое облако мчится.На виадуке — далекий свисток…В поле пустом — без путей, без дорог —Тень молчаливо ложится.Я не заметил, как день отошел…Господи, что ж это? — Свет отошел!
«Сначала — пятно голубое…»
Сначала — пятно голубое,Потом — голубая река, —И вот уже над головоюРазорванные облака.Их мирное серое стадоСместилось, уходит, ушло…О, Господи, много ли надо,Чтобы стало легко и светло!
«Безлюдный сад за невысоким домом…»
Безлюдный сад за невысоким домом.На крыше, на деревьях, на дорожке,Далёко виден след крестообразныйОт птичьих ножек. Тишина и солнце.Вот что-то там, в кустах захлопотало, —И с ветки снег обрушился пушисто.И снова тишина. Там, на скамейке,Задумавшийся юноша кудрявыйВ расстегнутом лицейском сюртукеСидит и смотрит. Крепкого морозаНе замечает он, — как будто в этойХолодной бронзе медленно, упорноТакое сердце продолжает биться,Которого остановить не в силахСтремительного времени полет.О чем он так задумался глубоко?Вокруг него большая тишина.Холодный, чистый воздух. На гранитеНестертые видны слова и строки:«Друзья мои, прекрасен наш союз,Он, как душа, неразделим и вечен».
«Сизифов труд: тяжелые каменья…»
Сизифов труд: тяжелые каменья…Когда б он знал, со лба стирая пот,Какую тяжесть в страшном напряженьеЕго потомок поздний понесет.Развалины, и дым, и прах, и щебень,Вражды и зла тысячелетний груз…С какими силами, забыв о небе,Мы заключили сумрачный союз?Так вот откуда этот холод дикийИ эта мгла, грозящая стократ!Нет, не помогут жалобы и крики…Дома горят, отечества горят,Колеблются и рушатся устоиОгромных царств, империй и миров:Всё мнимо-величавое земное —И день встает, печален и суров.И видим мы — уже без обольщенья —Куда мы шли во мраке без дорог, —И вот теперь стоим в изнеможеньеНад самой бездной… Да спасет нас Бог!
Иов
Тот, у кого не отняты стада,Ни пажити, ни дом, ни сад плодовый,Ни ближние его, кто никогдаНе испытал всей тяжести суровойГосподней длани на плече своем,Тот разве знает, что такое силаЛюбви и гнева, пламенным огнемЗемные наполняющая жилы?Тот разве может говорить: «Отдай»?Кричать, и звать, и требовать ответа, —И выдержать, когда потоком светаЕго зальет внезапно через край?О, праотец всех страждущих, прости,Что нас страшат и горе, и невзгоды,Себе пристанища средь непогодыВ испуге ищущих — не осуди.
«Ты отвечай, — я буду вопрошать…»
Ты отвечай, — я буду вопрошать:Кто наливает соком колос полный?Кто научает ястреба летать?Кто гонит к берегам морские волны?Ты ли вознес высокую соснуНа самый край огромного обрыва?Ты ли хранишь большую тишину,В глуши лесной, и света переливы?Не ты ли обновляешь лик землиИ назначаешь времена и сроки?Не ты? — Тогда безмолвствуй и внемли:Я царственные дам тебе уроки.И сердцем ты научишься тогдаЛюбить всё сотворенное от века:И дальний звездный свет, и тень листа,И беззащитный облик человека.
«Везут равнодушные клячи…»
Везут равнодушные клячиУнылой походкой своей —Удачи твои, неудачи,И дел твоих ворох и дней.И вот уже крест деревянный,Меж тесных соседей своих,Над прахом твоим безымяннымПод небом спокойным затих.И только дешевый веночек,Положенный нежной рукой,И только лиловый цветочек,Посаженный верной рукой,Остались одни на могилеСвидетельством тихим о том,Что где-то тебя не забыли,Что в мире большом и чужом,В поспешном и грубом мельканье,В потоке сменявшихся дней,И дорог ты был и желаненСмиренной подруге твоей.
«Не хрустальный бокал, не хиосская гроздь…»
Не хрустальный бокал, не хиосская гроздь,Но стакан и простое вино;Не в пурп урной одежде торжественный гость —В тесной комнате полутемно,И усталый напротив тебя человекМолчаливо сидит, свой же брат,И глаза из-под полуопущенных векОдиноко и грустно глядят.Ты наверное знаешь, зачем он пришел:Не для выспренних слов и речей.Так поставь же ему угощенье на столИ вина неприметно подлей.Может быть, от беседы, вина и теплаОтойдет, улыбнется он вдруг, —И увидишь: вся комната стала светлаИ сияние льется вокруг.
«Пока мы не погибли от чумы…»
Пока мы не погибли от чумы,От наводненья, от огня и серы —Великой милостью не видим мыГрядущих бедствий грозные размеры.Как знать? Еще не завтра, может быть,Не грянет гром, гроза не разразится.Гнездо свое доверчивое вить,Летать и петь не перестанет птица,Пока убогим не замрет комкомНа полусгнивших листьев черной груде.Вот так и мы — пока еще живемИ дышим… — может быть, войны не будет.А если будет? Если на корняхСекира? Если покачнулись своды?..— Да не отравит нас гнетущий страх,Да не нарушит внутренней свободы.
«Как мало, как горестно мало…»
Как мало, как горестно малоОсталось, о чем еще петь!Прошедшее в омут упало,Грядущего не разглядеть,А то, что кругом происходит,Такою тревогой томит,Что сердце, сжимаясь, уходитВ свою глубину и молчит.Вот так и живем одиноко,Нерадостно и тяжело,Средь чуждых людей, без намекаНа дружбу, и свет, и тепло.О, если б мы вспомнили сами,Средь холода, ветра и тьмы,Какими простыми словамиМогли бы утешиться мы.
«Ты говоришь: весь мир во мраке…»
Ты говоришь: весь мир во мраке,И в преступленьях, и во зле,Ты гибели читаешь знакиУ бедных смертных на челе;Над чистою склоняясь розой,Уже ты ищешь в ней червя,Болезнь, и тленье, и угрозуУгрюмого небытия.Мой бедный друг, когда б ты видел,Как царственно и просто как,Наперекор твоей обиде,Сквозь холод слов твоих и мрак,Тебе на руки и на платьеЛожится предвечерний свет,Как тихий отблеск благодати,Как окончательный ответ.