Чтение онлайн

Сам Жаботинский, вынужденный уйти из легиона в 1919-м во время прощания со своими "портными" в Ришон ле-Ционе так определил их роль в исторической и, как оказалось в дальнейшем, пророческой перспективе: "Ты вернешься к своим, далеко за море; и там когда-нибудь, просматривая газету, прочтешь добрые вести о свободной еврейской стране: о станках и кафедрах, о пашнях и театрах, может быть, о депутатах и министрах. И задумаешься, и газета выскользнет из рук; и ты вспомнишь Иорданскую долину, и пустыню за Рафой, и Ефремовы горы над Абуэйном. Встрепенись тогда и встань, подойди к зеркалу и гордо взгляни себе в лицо, вытянись навытяжку и отдай честь: это — твоя работа" [891] .

За семь дней до майских событий Жаботинский, вместе с Коуэном и Ландманом, по приглашению прибыл в отдел колоний на встречу с двумя старшими чиновниками, принявшими ответственность за Палестину: Джоном Шакбюргом и Хьюбертом Янгом. Одним из предметов обсуждения было сэмюэловское предложение по защите Палестины смешанной жандармерией, отвергнутое сионистским исполкомом. Янг проинформировал гостей, что в проект были внесены поправки: теперь предполагалось, что части не будет смешанными. Евреев и арабов расквартируют отдельно во избежание трений. Оба подразделения будут в распоряжении верховного наместника (а не под армейским командованием) [892] .

Жаботинский и его коллеги согласились на это предложение, хотя были далеко не удовлетворены. Янг отметил, что они пошли на это "с некоторой неохотой".

Затем последовало нападение в Яффо. Никто из сионистов не был готов теперь согласиться с каким бы то ни было планом, подразумевающим вооружение арабов. Жаботинский написал Черчиллю:

"Я вынужден пренебречь формальностями и обратиться непосредственно к вам. Яффские бунты грозят существенно притормозить нашу работу. На движении "Халуцим" это, конечно, не отразится — эти люди среднего возраста с женами и детьми могут быть вынуждены считаться с риском для жизни и имущества; а это как раз наиболее желательный колонизирующий элемент, в то же самое время как именно их отношение в основном определяет степень нашего успеха в сборе фондов.

Я уверен, что вы, как и я, осознаете все это. Я намеренно воздерживаюсь от упоминания о трагическом или моральном аспекте происшедшего и концентрируюсь исключительно на деловой стороне.

Эта деловая сторона нуждается превыше всего в одном: в обеспечении мирного труда. Вся наша критика проекта Мандата и предложений по обороне вдохновляется единственно этим и никакими другими соображениями. Это по поводу обороны я обращаюсь к вам с этим письмом.

Полагаете ли вы, после урока в Яффо, что местная милиция, состоящая на 50 % или какой-нибудь процент из арабских частей, может считаться гарантией безопасности? Считаете ли вы по-прежнему, что эти арабские части будут защищать евреев от своих собственных соплеменников?

Я вынужден снова подчеркнуть, что такое убеждение было бы смертельной ошибкой. Естественной тенденцией любой вооруженной арабской группы в настоящий момент станет присоединение ко всему панарабскому движению. И присутствие еврейских частей приведет в любом случае, подобном Яффо, только к обычной стычке двух вооруженных единиц.

Но я вынужден — с большой неохотой — затронуть иной вопрос. Британские части и в Иерусалиме, и в Яффо не смогли предотвратить потерю еврейских жизней и разорение еврейского имущества. Бесполезно пытаться угадать причины, и я умоляю поверить мне, что я, по меньшей мере, не подвергаю сомнению добрую волю британского солдата. Но невозможно заставить еврейские массы позабыть красноречивый факт, что, пока в Палестине пребывали 5.000 еврейских солдат, бунтов против евреев не бывало, в то время как после сокращения их числа до 400 было убито 6 евреев в Иерусалиме, а после их полного расформирования более тридцати было убито в Яффо.

Народ судит по результатам, и я предвижу, что пока не сформируется в составе британского гарнизона сильная еврейская часть, восстановить доверие еврейских масс не удастся.

Я знаю все аргументы против такого курса. Но я умоляю вас занять чисто практическую позицию. Мы должны быть защищены. С нами находятся женщины и дети. Чувство защищенности, после всего перенесенного, может дать только одно из двух:

1) либо британский гарнизон, включающий сильный еврейский полк;

2) либо еврейская организация по самообороне, организованная самими евреями.

Ни один сионист с чувством ответственности не предпочитает второй вариант. Неофициальная самооборона не может так же полностью контролироваться, как должна контролироваться воинская часть; более того, само ее существование — постоянное напоминание о нестабильном положении, о нависшей опасности, и потому постоянное препятствие к желанию еврейских классов и масс вложить свои сбережения в созидательную работу в Палестине. То, что мы хотим, — положение дел, при котором самооборона не требуется, то есть, британский гарнизон, содержащий еврейские батальоны. Но если это невыполнимо, евреям останется лишь один курс: создание сильной, постоянной организации по самообороне, достаточно вооруженной и поддерживаемой собственной разведывательной службой, — поскольку мы должны быть защищены. Я прошу вас пересмотреть весь вопрос в целом, пока еще не поздно.

В любом случае я вынужден отказаться от заверений, которые я дал майору Янгу, что в случае сформирования смешанной милиции евреи к ней присоединятся. После урока Яффо это было бы и невозможно, и морально неприемлемо" [893] .

В ответе, подготовленном Янгом, Черчилль отверг точку зрения Жаботинского "о ситуации в Палестине", но добавил, что не комментирует беспорядки в Яффо, пока не представлен отчет комиссии по расследованию, назначенной Сэмюэлом. По поводу плана о "силах обороны", пишет он, он постоянно контактирует с Сэмюэлом, "рассматривая ее переформирование или полное упразднение". Жаботинский пишет с бодростью Нине Берлин: "Есть одна хорошая новость. В Палестине не будет смешанной полиции и если Сэмюэл не вмешается, будет нечто вроде официальной Хаганы" [894] .

Не менее значительна, чем ответ Черчилля, необычная записка, которую Янг приложил к письму Жаботинского, когда передал его министру:

"Господин Жаботинский — экстремист, введенный в исполком Сионистской организации только потому, что, они полагали, он причинит меньше вреда в его составе, чем вне его. Он их не представляет, особенно по этому вопросу, по которому он несколько ненормален. Единственный человек в состоянии контролировать его — доктор Вейцман, который, к несчастью, в Америке. Детальные соображения сэра Г.Сэмюэла скоро прибудут и, наверное, должны будут обсуждаться с С.О. до окончательного утверждения. Кстати сказать, я был в значительной степени удивлен, что Жаботинский согласился на предложение, представленное ему на днях. Он был вполне резонен, и это только яффский инцидент его расстроил" [895] . Там, где брань Янга касалась фактов, она была бессмыслицей. Жаботинский никогда не брал на себя ответственность, которой не был удостоен. Его лояльность к решениям органа, членом которого он состоял, была скрупулезной, иногда до болезненности. Выдержанное в его стиле, его письмо достоверно отражало позицию исполкома.

В отношении легиона в исполкоме царило единомыслие. Невозможно представить, что Янг сам сфабриковал подобную историю. Не менее поразительно и предположение, будто Жаботинский приняли в исполком, чтобы "контролировать". Ясно, что источник подобной "внутренней информации" далеко искать не приходится.

Фактически источник был раскрыт случайно много лет спустя. В статье, написанной в 1953 году, вскоре после смерти Вейцмана, Леон Саймон, один из группы последователей Ахад а’Ама, бывший ярым противником кампании Жаботинского за Еврейский легион и оставшийся членом близкого окружения Вейцмана, писал, что упрекнул Вейцмана в том, что тот позволил "экстремисту" Жаботинскому войти в исполком, — в ответ на что Вейцман его заверил: "Он будет есть из моих рук" [896] .

То, что сионисты могли сделать Герберта Янга своим доверенным, приобретает дополнительное значение в свете того, что он был известен как недруг сионизма. Вейцман действительно писал о нем: "Ничего хорошего" [897] .

Феномен этот был не нов. К тому времени в папках британского правительства скопилась обширная коллекция сплетен о Жаботинском из высших сионистских источников.

Описание Янгом Жаботинского и его отношений с исполкомом необычайно схоже с описанием Клейтона, так же явно основанным на внутренних источниках информации. Два года назад Клейтон писал о "смутьяне, бывшем конфузом для Сионистской комиссии". Более того, в своей телеграмме Ормсби-Гору Клейтон признается, что убедил Вейцмана отозвать Жаботинского с его позиции в комиссии. И разве позднее, в 1920-м, глупое замечание Эдера в частном письме к Вейцману — после визита к рассерженному Жаботинскому в тюрьме Акра, — что Жаботинский находится "в патологическом состоянии" (что бы это ни значило) не появилось немедленно и в расцвеченном виде в Лондоне, как констатация факта Уиндамом Дидсом, одним из вейцмановских ближайших друзей в британском эстеблишменте? Распространение этого слуха было предотвращено только за счет разумного распоряжения лорда Хардинга, возглавлявшего Иностранный отдел. Подобная унизительная характеристика встречается снова и снова, захороненная в архивах британского правительства. Но в одном случае эта секретность была нарушена актом публичного отмежевания Вейцмана. Когда Жаботинского приговорили так возмутительно к пятнадцати годам, Вейцман, сам уговоривший Жаботинского организовать в Иерусалиме самооборону, приговор осудил, но совершенно неоправданно добавил: Жаботинский был "в техническом смысле виновен". Очевидно, события 1 мая и необходимость быть готовыми к любой неожиданности привели Жаботинского к замыслу о еврейской организации самообороны как альтернативе регулярной военной части. Но он настаивал, чтобы она не создавалась подпольно и получила государственную поддержку. Несомненно, его предложение было рассмотрено в отделе по колониям, несмотря на столь странное обвинение Янгом в экстремизме. Майнерцхаген пишет оттуда (он был назначен военным советником Черчилля): "Евреям должна быть обеспечена возможность защищать себя от арабского насилия" [898] .