Чтение онлайн

Правда, он сумел мобилизовать самого Бялика в помощь с наиболее трудными главами, но нет сомнения, что перевод на поэтический русский целиком принадлежит Жаботинскому. Налицо поразительный факт: его чувство языка и понимание нюансов было почти безукоризненным, несмотря на рудиментарный словарный запас.

Впоследствии он все чаще пользуется в письмах ивритом. Уже в 1909 году еженедельник а-Мевассер в Турции публикует статьи Жаботинского, написанные на безукоризненном иврите, в характерном искрящемся стиле.

В год после возвращения из Турции он добивается верха совершенства во владении ивритом.

Он добавляет к своему классическому переводу на русский "Ворона" Эдгара Аллана По перевод на иврит. Он показал первую строфу Бялику, сделавшему несколько незначительных поправок. Во второй строфе поправок было меньше, а в последующих Бялик не усмотрел нужды в правке и заметил, что перевод "замечателен".

В том же 1910 году Жаботинский занялся воплощением огромнейшей литературной задачи: переводом большинства стихов Бялика на русский. При этом он тоже пользовался предложениями самого Бялика и Равницкого. Он работал быстро, но по завершении переводов петербургские издательства либо не приняли их к печати, либо, из боязни проблем со сбытом, предложили смехотворную оплату.

За публикацию в конце концов взялся Зальцман, прибывший из Одессы в нужный момент и, как всегда, инициативный и полный веры в гений Жаботинского. Публикация имела феноменальный успех. Последовало семь переизданий, и было распродано 35.000 экземпляров. Во многих еврейских домах Бялик вытеснил Пушкина и Гоголя как подарок на праздник или ко дню рождения.

Интеллигенция и молодежь, в целом не имевшие доступа к оригиналу из-за языка, были в восторге от этого нового открытия: поэзия по самому большому счету — и при этом на злобу дня. Они обнаружили, что поэзия Бялика, часто очень критически относящаяся к жизни еврейского населения, звучала любовью, надеждой и национальной гордостью. Этот перевод завоевал Бялику прочное место в русской литературе. Иврит для русской интеллигенции, считавшей его до того языком "мертвым", материализовался как полный жизни, задора и очарования.

Бялик, признавший в Жаботинском поэта, был в восторге от его перевода. Он часто говорил, что перевод Жаботинского был наилучшим из всех переводов его поэзии на иностранные языки. По единодушному мнению специалистов, перевод ни на йоту не уступал оригиналу в поэтичности [135] .

Жаботинский не ограничивался переводом лишь для передачи красоты и значимости поэзии Бялика. Его место в литературе и глубочайшее влияние на еврейское национальное движение служили одной из любимых тем публичных выступлений Жаботинского в Росии, Турции и других странах, где ему приходилось выступать в течение многих лет. В том же 1910 году Жаботинский произнес свою первую речь на иврите — согласно сохранившимся свидетельствам. Обстоятельства этого были необычны: празднование в Одессе 75-летия великого мужа идишской литературы Менделя Мойхер-Сфорима. Присутствовали все, кто что-либо представлял собой в еврейской культуре.

Блестящее вступительное слово на русском языке произнес председатель-д-р Гимельфарб.

Поэт Шимон Фруг выступил на идише. Затем — также на идише, Бялик. Это вызвало удивление и замешательство. Жаботинского стали просить, чтобы он выступил на иврите. Поначалу он отказался — из уважения к многочисленным столпам ивритской литературы среди присутствовавших. Но в конце концов попросив несколько минут уединения, чтобы собраться с мыслями, он согласился. И произнес самую замечательную речь вечера — на сефардском иврите.

Сефардское произношение не было еще в обиходе в России (как и в ивритской поэзии), и Мендель, боевой старичок, был этим явно недоволен, но слушал с большим вниманием, был, видимо, тронут и по завершении поднялся и тепло пожал Жаботинскому руку [136] .

К этому времени личный роман Жаботинского с ивритом прославился по всей Одессе. Единственный говорящий на иврите коллега по "Одесским новостям" Шалом Шварц рассказывает, как он и Жаботинский стали говорить на работе только на иврите, несмотря на явную неучтивость по отношению к остальным сотрудникам (двое из которых, ядовито вспоминает Шварц, были крещеными евреями) [137] .

За три дня до выступления Жаботинского на вечере Мойхер-Сфорима у них с Аней родился сын. Его назвали Эри Теодором, и с самого детства Жаботинский говорил с ним только на иврите. Всю жизнь он писал сыну письма на иврите — латинским алфавитом.

* * *

На следующий год Жаботинский затеял новое предприятие, ивритское издательство "Тургемон" и привлек Бялика, Равницкого и Усышкина в совет директоров. Они выпустили "Спартак" Джованьоли в переводе Жаботинского, "Дон Кихот" в переводе Бялика и "1001 ночь" в переводе Давида

Елина. Это предприятие было лишь побочным выражением стремления Жаботинского к просвещению современников, стремления не менее сильного, чем его собственная жажда самовыражения. После вступления в сионистское движение, самоотверженного изучения национального языка и начала кампании против ассимиляции он обнаружил, что еврейское светское образование осуществлялось и контролировалось организацией, ставшей в Одессе, по существу, гнездом ассимиляции. И действительно, в предшествующие несколько лет группа еврейских националистов сплотилась с целью реформирования программ более десятка еврейских школ города. Они назвали себя Комитетом по национализму. Ведущими фигурами в нем были Ахад ха-'Ам, Бялик, Равницкий, Дизенгоф, а также Семен Дубнов, историк-несионист, призывавший к укреплению еврейского национализма в диаспоре.

Жаботинский присоединился к ним и тотчас отдал свое перо на службу их требованиям. Они были довольно скромны: увеличение часов преподавания еврейских предметов и улучшение качества преподавания.

Он не скрывал своего сочувственного понимания процесса, принесшего интенсивную русификацию в еврейское образование. Предыдущее поколение, поколение еврейского Просвещения (эпохи Хаскала) [138] , имело своей целью расширение культуры евреев с помощью изучения светских предметов. Это было целью позитивной — но процесс зашел слишком далеко. Еврейская молодежь получала минимум еврейского образования. Ничто в занятиях не было рассчитано на культивирование любви к собственному народу.

Для вершин русской культуры не находилось параллелей в еврейском наследии. Просветителям были неведомы величие и красота еврейских ценностей [139] .

В тот период ни в программе комитета, ни в формулировке Жаботинского не содержалось предложения о том, чтобы языком преподавания служил не русский. Более того, Жаботинский опроверг обвинения ассимиляторов в том, что он и его соратники призывают к использованию иврита для преподавания общих предметов. В тот период задачей было изменение школьной структуры, внедрение еврейского контекста. Такая цель сама по себе являлась достаточно революционной.

После трех лет бесплодных усилий ведущие деятели Комитета рассеялись по свету. Ахад ха-'Ам эмигрировал в Англию, Дизенгоф в Палестину, Дубнов и Жаботинский переехали в Санкт-Петербург: их начинание потеряло двигательную силу.

Но по возвращении в Одессу спустя 6 лет, в 1910 году, Жаботинский обнаружил, что комитет находится в новой динамичной стадии. Его цели приобрели большую определенность и размах.

К Бялику присоединились новые деятели, среди них такие значительные фигуры, как Усышкин и пользовавшийся успехом ивритский писатель Алтер Друянов; они разработали лозунг: "Две пятых". Две пятых школьной программы по их требованию должны быть посвящены преподаванию иврита и еврейской истории.