Чтение онлайн

Тут вмешались его подчиненные и прокурор. Они выяснили из наших документов, что мы ни в чем не повинны и попытались успокоить своего предводителя. Но я не был удовлетворен. Я потребовал "опровержения". Он разбушевался и закричал, что арестует меня: "Мсье будет спать сегодня на соломенной подстилке!" И он уже отдал приказ на наряд из "четырех солдат с байонетами на изготовке!" — пока, наконец, один из его подчиненных не набрался смелости и не увел его из номера.

По возвращении в Париж я отправил жалобу в Бордо, военному министру — Миллерану, — и получил ответ: "Наше расследование нашло, что офицер повел себя без необходимого такта, и он был соответственно предупрежден".

Ни одна статья Жаботинского в "Русских ведомостях" в тот период его путешествий по Западной Европе не содержит упоминаний о евреях, еврейском вопросе или сионизме. Да и материала для сообщений не было. Евреи сражались, умирали и истекали кровью в составе армий союзников, и не менее лояльно — в армиях Австро-Венгрии и Германии.

Что же касается русской армии, энтузиазм 300.000 евреев в ее составе несомненно был связан с надеждой, что после победоносной войны евреям отплатят уравнением в правах, и что улучшения их положения можно ждать уже в ближайшем будущем.

Эту надежду разделяли многие и за пределами России.

Жаботинский в докладе на встрече сионистского руководства в Лондоне 17 сентября 1914 года эту надежду не разделял. Наоборот, он категорически утверждал, что надежды на улучшение положения евреев абсолютно неосновательны. Ни один антиеврейский указ не был отменен [190] .

Спустя несколько недель, как будто в поддержку его анализа, первым отрезвляющим сигналом, дошедшим до Запада о евреях России, было сообщение о погромах в районе, близком к театру военных действий: в Вильно, Гродно и Белостоке. Погромы стали результатом пропаганды среди солдат, будто "еврейские шпионы" несли ответственность за русские поражения. Путешествуя по Европе, Жаботинский, по просьбе российских вождей сионизма, пытался убедить свои коллег на Западе созвать заседание Исполнительного комитета в нейтральной столице. Эту просьбу отвергли.

В Лондоне и других местах, где он встречался с сионистами, было "не о чем говорить. Мир был погружен в события, абсолютно не связанные с сионистским видением: еврейский фактор не имел значения".

Как писал тогда Вейцман, евреи как народ "были разделены, рассеяны на мелкие составные (атомизированы) и неорганизованы" [191] .

Действительно, сформировалось полное единодушие мнений: максимум возможного — как настаивали официально российские сионисты — организовать "необходимые приготовления и обеспечить, чтобы на мирной конференции голос сионистов был услышан" [192] . Из Манчестера Вейцман писал в том же духе друзьям и коллегам по сионизму.

Он, тем не менее, добавлял, что только победа союзников может осуществить надежды евреев. В этом случае Палестина окажется в сфере влияния Великобритании; Великобритания одна была в состоянии понять сионистов. "К несчастью, — писал он Шмариягу Левину [193] , - сейчас прислушиваются только к ружьям".

К концу октября Жаботинский отправился из Парижа в Бордо. Там дождливым утром он узнал из плаката на стене, что Турция вступила в войну.

"В одну ночь, — пишет он в своей автобиографии, — я изменил свое мнение и позицию полностью от А до Я… Я подавил в сердце все доводы и жалобы против Русского правительства, похоронил все расчеты, касающиеся равноправия…

Я отмел все, кроме насущного факта: наша судьба зависит от освобождения Палестины от турецкого правления, и в этом освобождении мы должны участвовать как еврейская военная единица" [194] .

В "СЛОВЕ о полку" [195] Жаботинский замечательно анализирует логику предыдущего взволнованного предложения.

После тщательного изучения турецкой системы правления он был абсолютно убежден в том, что надежда на еврейское возрождение в Палестине не осуществима, пока там правят оттоманцы.

Он пришел к твердому убеждению: "Что будет с евреями России, Польши, Галиции — все это очень важно, но в размахе исторической перспективы все это — вещь временная по сравнению с тем переворотом еврейского бытия, какой принесет нам расчленение Турции" [196] .

Но что, если Турция победит? Этот критический вопрос волновал многих сионистов. Жаботинский дал на него ответ сокрушительной точности.

"В том, что Турция, раз она только вмешалась в войну, будет разбита и разрезана в клочья, у меня сомнений не было: опять-таки не понимаю, как могли вообще у кого бы то ни было зародиться на эту тему сомнения. Тут дело шло не о гаданиях, а просто о холодной арифметике, числовой и житейской. Рад случаю сказать это здесь, так как меня в те годы обвиняли в игре на гадательную ставку. В Турции я прожил долгое время газетным корреспондентом. Я держусь очень высокого мнения о газетном ремесле: добросовестный корреспондент знает о стране, откуда пишет, гораздо больше любого посла; по моим наблюдениям — нередко и больше любого местного профессора. Но в данном случае несложная правда о Турции была известна не только профессорам, но даже послам. Конечно, того, что Германия будет разбита до сдачи на милость, не мог в то время предвидеть и журналист. Но что по всем счетам этой войны платить будет главным образом Турция — в этом у меня и сомнений не было и быть не могло. Камень и железо могут выдержать пожар — деревянная постройка должна сгореть, и не спасет ее никакое чудо" [197] .

Но возникал другой вопрос: если расчленение Турции оказывалось столь вероятным, не достаточно ли было придерживаться курса, предложенного Вейцманом, и готовиться к мирной конференции, а там объявить права еврейского народа на свою родину и на "независимую национальную жизнь как конструктивный общественный и моральный участник событий на международной арене?" [198] .

Частичный ответ на это содержится в собственных словах Вейцмана, которые он неутомимо повторяет в письмах: "Неприятность в том, что сейчас голос есть только у ружей". Именно здесь мысль Жаботинского рывком опередила формулировку Вейцмана и соотнесла роль и судьбу еврейского народа с войной: недостаточно будет прийти на мирную конференцию просителем, с моральными аргументами и доводами о еврейской культурной исключительности. Для рассмотрения еврейских исторических притязаний необходимо физическое участие еврейских "ружей", военное подразделение, составленное из бойцов-евреев, и, более того, сражающееся с особой и объявленной целью обеспечения национального будущего на еврейской родине.

"В какой точно момент зародилась у меня мысль о еврейском боевом контингенте — там ли, в Бордо, перед афишей, или позже, — я теперь не помню. Думаю, однако, что вообще никакого такого момента не было. Где тот человек, какой угодно веры, который может по совести ткнуть пальцем в определенную дату и сказать: тут уверовал? Каждый рождается уже с микробом своей секты где-то в мозгу, хотя бы этот микроб и не обнаружился до старости, или никогда. Полагаю, что мне вообще всегда было ясно, так сказать, отроду ясно: если приключится когда-нибудь война между Англией и Турцией, хорошо было бы евреям оставить свой корпус и принять участие в завоевании Палестины, — хотя до того дня в Бордо я об этом отчетливо никогда не думал. Дело в том, что эта мысль — очень нормальная мысль, которая пришла бы в голову при таких обстоятельствах любому нормальному человеку; а я притязаю на чин вполне нормального человека. У нас в еврейском быту чин этот иногда переводится на разговорный язык при помощи речения "гойишер коп"; если это верно — тем хуже для нас" [199] .

Ему предстояло убедиться, что среди предводителей еврейского народа поистине немногие были благословлены "гойскими мозгами".

Формальное заявление союзников о войне с Турцией вышло только 5 ноября 1914 года. Жаботинский тотчас же телеграфировал своему редактору с предложением поехать в мусульманские страны Северной Африки для изучения их отношения к объявленной турецким султаном "священной войне". Редактор прислал телеграмму: "Отправляйся". В Марокко, Алжире и Тунисе он расследовал, есть ли опасность мусульманского восстания. Самым надежным источником информации были местные сефардские евреи-бизнесмены, юристы, журналисты.

Все они дали один и тот же ответ: на призыв султана отклика не последует. Ни при одном из поражений Турции за предшествующее столетие, при потере, одного за другим, владений в Европе, ни один мусульманский народ пальцем не пошевелил ей в помощь. Это немцы, утверждали они, уговорили турок попытаться еще раз.

Результат будет тем же: никаким.

Репортажи Жаботинского в "Русских ведомостях" читались по всей России. "Каждый из них, — вспоминает Шехтман, — был литературным и публицистическим событием" [200] .