Чтение онлайн

Женихи буквально объедают семью Одиссея. Обжорство, поглощение пищи – одна из сквозных тем всей поэмы [6] . Поведение женихов отвратительно – оно примитивно и здорово смахивает на каннибализм. В каждом человеке живет глубоко запрятанный первобытный страх быть съеденным. Умереть – одно дело, но быть съеденным – совсем другое. Человеческое начало уступает животному. Пиры женихов позднее звучат отголоском в историях о циклопах, которые пожирают спутников Одиссея, и лестригонов, которые варят себе бульон из костей мертвецов. Таким образом они пожирают саму человечность. Поэтому безудержное обжорство женихов выглядит как варварский пир над мертвым телом Одиссея. «Это легко: пожирают чужое без платы, богатство мужа, которого белые кости, быть может, иль дождик где-нибудь мочит на бреге, иль волны по взморью катают», – в отчаянии выговаривает Телемах. Они преследуют нас всю дорогу – чавкающие, рыгающие и истекающие слюной. Невозможно читать о них, не преисполнившись отвращения. Они вгрызаются прямо в душу. Поговорка «мой дом – моя крепость» верна во многих смыслах. Одиссей далеко, и в его отсутствие падальщики бесчинствуют. Эта тема прослеживается по ходу всей истории: дом Одиссея приходит в упадок, потому что сам он сбился с пути. В разрушении виноваты женихи и их ненасытная жадность, но виноват и Одиссей, который мог бы помешать им, если бы был дома. И если Одиссей не вернется домой, если он не очнется, где бы он ни был, не вырвется из плена, он погибнет. Падальщики сожрут его душу и уничтожат все человеческое.

Женихи требуют от Пенелопы выбрать нового мужа. Они в своем праве, здесь ничего не поделаешь. Одиссей исчез, Итаке нужен царь. И кому какое дело, что она не хочет выходить замуж, что надежда на возвращение Одиссея еще жива в ее душе. Чем больше проходит времени, тем настырнее становятся женихи, уверенные, что хозяин не вернется домой. Пенелопа всячески тянет время: она обещает выбрать себе нового супруга, когда закончит ткать саван для старого свекра, Одиссеева отца. Женихи недовольно вздыхают, но соглашаются. В конце концов, она дала им надежду. В общем, днями Пенелопа ткет саван, а ночами тайком пробирается к станку и распускает все, что успела соткать днем. Таким образом ей удается пудрить женихам мозги целых три года, но в конце концов они ее раскрывают и требуют своего. Что может быть естественнее, чем прийти в праведное негодование за себя и за товарищей? Они требуют созвать общий совет. «Три совершилося года, уже наступил и четвертый с тех пор, как, нами играя, она подает нам надежду всем, и каждому порознь себя обещает, и вести добрые шлет к нам, недоброе в сердце для нас замышляя». Другими словами – нечестная игра против всех греческих мужчин и во вред всему обществу. Теперь совет должен положить конец этому притворству и заставить Пенелопу выбрать одного из претендентов. Сколько же можно терпеть ее увертки! Под конец они добавляют, что даже если Одиссей и вернется домой, что весьма маловероятно, он погибнет ужасной смертью от рук многочисленных противников.

У богов нездоровое чувство юмора. Подобно тому, как греки разрушили Трою, женихи разрушают дом Одиссея. (См. ил. 2. Джон Роддэм Спенсер Стенхоуп, «Пенелопа».)

В античной литературе имелось специальное слово для произведений в жанре «Одиссеи». Они назывались nostos – возвращение на родину [7] . Это понятие включает в себя само прибытие домой, а также повествование о путешествии. Nostos также может означать возвращение к свету и к жизни. Это слово знакомо нам по понятию ностальгии, которое происходит от nostos и algea, что означает «боль». Ностальгия – это болезненно-сладкая тоска по дому [8] . Кроме того, в современном греческом есть слово nostimos, которым пользуются для того, чтобы описать необыкновенно вкусную еду – «как домашняя» [9] . Грегори Надь убежден, что слово nostos – ключевое для понимания всей «Одиссеи». Ведь после Троянской войны не у одного Одиссея возникли трудности с возвращением. Прибытие домой греческого военачальника, Агамемнона, было неоднократно описано в античной литературе. Он был убит на пороге собственного дома в Микенах – в этом смысле его возвращение, пожалуй, противоположно Одиссееву. Брат Агамемнона, Менелай, тоже долго скитался по пути в родную Спарту. Не только сама Троянская война, но и истории возвращения с нее дали богатейший материал для художественных произведений вплоть до наших дней. Поскольку, как справедливо отмечает Надь, nostos – это не просто путь домой, это еще и путь к самому себе.

Вся история философской мысли проходила под девизом: познай самого себя. В древности эти слова были высечены над входом в храм дельфийского оракула: gnothi seauton. Сократ довольно быстро пришел к известному выводу: «Я знаю, что ничего не знаю», но, тем не менее, всю жизнь продолжал искать ответ. И он был не одинок в своем поиске. Пожалуй, самое невероятное в чтении древней литературы – это узнавание собственных мыслей в этих произведениях. Просто попробуйте. Почитайте стихотворения Горация или размышления Марка Аврелия. Я гарантирую вам, что вы узнаете в них себя. Разумеется, вы будете вкладывать в прочитанное свои проекции, как происходит при толковании пятен в тесте Роршаха. Разумеется, они жили в совсем других условиях, мыслили и понимали многие вещи иначе. Но вместе с тем они думали так же, как мы. Они размышляли над теми же вопросами. Не все человеческое определяется средой. В нас заложены склонности к определенным действиям, переживаниями и мыслям. Многие из этих склонностей даже древнее античных произведений. На этом основана вся эволюционная психология, не говоря уже о литературе и философии. Некоторые вещи просто имманентны человеческой природе, в частности потребность понять себя и найти свое место в мире.

Именно поэтому «Одиссея» все еще трогает нас. Она рассказывает историю возвращения к самому себе и к жизни. Мы узнаем этот мотив во многих современных шедеврах искусства и кинематографа, включая фильмы «Начало» и «Матрица». Если герой не проснется и не вернется к себе, его тело и сознание канут в небытие. Перенесите эту тему из сказок и научной фантастики в реальную жизнь – и ничего не изменится. Проблемы будут те же самые. Датский философ Сёрен Кьеркегор только об этом и писал. Он боялся, что человек проживет свою жизнь как пассажир, лишь наблюдающий из окна за происходящим. Как если бы он смотрел на себя со стороны. И жил свою жизнь, на самом деле не проживая ее. Иногда и мне интересно, когда же жизнь начнется по-настоящему. Я прожил уже довольно долго и чувствую, что прошел базовые уровни и преодолел последние препятствия. Я забрался довольно высоко – уровня этак до 77-го, так что я уже совсем готов. Жизнь может начаться. Я все еще чувствую себя молодым, просто более мудрым и опытным, чем 10–20 лет назад, другими словами, я готов начать жить по-настоящему. Вместе с тем меня не оставляет подозрение, что где-то за углом прячется главный злодей, который вот-вот выскочит на меня со словами: «Game over! Игра окончена». И что же я делал все это время? Хммм. Не только Одессей заблудился и этим подверг свой дом опасности.

Кьеркегор подходит к этой проблеме очень оптимистично, но, к сожалению, ее не решает. Просто потому, что он не предлагает готового курса, который приведет нас домой. Его ответ неоднозначен. Главная задача человека – осмелиться быть субъективным, утверждает Кьеркегор, тем самым отправляя в топку все книги по саморазвитию.

Потому что готового рецепта не существует. Что значит жить, что значит быть субъективным – это каждый должен решить сам. «Со всемирно-исторической точки зрения индивидуальный субъект, конечно же, – всего лишь пустяк, однако… с этической точки зрения индивидульный субъект бесконечно более значим» [10] . В этом вопросе не существует объективных истин, только субъективные. Поэтому Сократ может с искренней убежденностью заявлять, что ничего не знает. Он знает то, что недоступно объективному знанию: он знает, кто он есть.

Когда Кьеркегор пишет, он жонглирует словами, почти как авторы детских считалок. Шалтай-Болтай и Шишел-Мышел. Но Кьеркегор иногда совсем перегибает палку. Его необходимо читать с максимальным усердием, и желательно иметь под рукой пару специалистов по датскому языку образца двухсотлетней давности. Он и сам признает, что его изыскания ненаучны – и в слух насмехается над любыми объективными системами. Его истина субъективна, а не объективна. Истина искренна, а объективное безразлично к искренности. То, что истинно для меня, и является истиной, и только это имеет значение. Истина отвечает не на вопрос «что?», а на вопрос «как?». Как я отношусь к самому себе, своей жизни и тому, что считаю реальным и истинным. Что хорошего в том, чтобы отыскать истину, которая не вызывает у нас никаких эмоций? «Не является ли отсутствие внутреннего тоже своего рода сумасшествием?» [11] . Потому-то Кьеркегор считает, что Дон Кихот куда нормальнее профессора, который в одном абзаце с тридцатью библиографическими ссылками и тремя оговорками сможет объяснить, что такое человек. Потому что в процессе он и сам забудет, что является человеком. А Дон Кихот? В своем буйном помешательстве, с тазиком для бритья на голове и ветряными мельницами во взгляде, он изменит человечество, потому что он так искренне и полно отдается тому, что делает. «Решающим фактором становится страсть бесконечного, а вовсе не содержание, ибо содержанием здесь как раз и будет такая страсть. Таким образом, субъективное “как” и сама субъективность оказываются истиной» [12] .

Кьеркегор знает, в чем заключается противоположность субъективной истины: в мещанской обыденности. Общественное пространство, которое мы заполняем сугубо прекрасным и политически корректным содержанием, представляет собой полюс, противоположный субъективности. Многие из нас кивнут с пониманием. Мещанство – это зло. Мы все согласимся с этим, и в тот же момент превратимся в то, что Кьеркегор презирает всеми силами души. Ведь он критикует не мещанство – но объективность, обыденность. Тех, кто без раздумья соглашается с любым утверждением – «полностью согласен!» и «да, не правда ли?», тех, кто всегда наступает на пятки самым модным и популярным членам общества, тех, кто знает, что сейчас принято критиковать, а чем восхищаться, кто поет в унисон с церковным хором сегодня и присоединяется к толпе, кричащей «Распни его!», завтра. Так что поостерегитесь осуждать людей за то, что они не понимают Кьеркегора. Вполне возможно, что самый эксцентричный маргинал в своей сумасбродности гораздо ближе к кьеркегоровской субъективности, чем вы.

Если субъективность есть истина, значит, главная задача человека – стать субъективным. Мы теряемся в толпе. Мы путаемся в том, как правильно думать и как правильно жить. В нашем коматозном существовании жадные прихлебатели пожирают нас изнутри, а вездесущие всезнайки по кусочку откусывают от нас снаружи. Одиссей должен найти путь домой, пока не стало слишком поздно.

Свою версию «Одиссеи» – роман «Улисс» Джеймс Джойс тоже начинает с прихлебателей [13] . Его юный Телемах, перенесенный на две тысячи лет вперед, обитает в небольшой квартирке в Дублине. За жилье платит он, но у него постоянно живет его друг по имени Бык Маллиган. Он занимает место, постоянно навязывается и даже приглашает в квартиру своего приятеля. Всего-то и нужно, что сказать нет. Но Бык весь светится и окатывает своим шармом, своим стилем и красноречием. Он одновременно весел и снисходителен. Он все время одалживается у Стивена Дедала, он требует собственный ключ от квартиры. Он вечный рубаха-парень и даже дразнит ирландского Телемаха за его немногословность и угрюмый нрав. Первая глава «Улисса» заканчивается одним-единственным словом, практически стоном, вырывающимся изо рта Стивена Дедала: «Захватчик!»