Чтение онлайн

У нас в Англии мало хороших радиопрограмм. Беседуя с одним чиновником из «EMI», я предложил создать станцию для трансляции только хорошей музыки: «Роллинг Стоунз», «Битлз», «Лед Зеппелин» — ведь именно ее хотят слушать люди. Ответ был категоричен — у них нет такой возможности.

Хотите не потерять контакт со своими детьми — заполните их жизнь тем, что придется им по вкусу. Когда я был ребенком, то лишь раз в неделю в течение часа мог слушать то, что мне было интересно. Но в это же время в эфир выходило любимое шоу отца, и каждый раз нам приходилось полюбовно договариваться, кто же на сей раз будет слушать радио. Сегодня можно было бы пожертвовать частью времени «Ярденинг Типс» для «Лед Зеппелин», но человек из «EMI» заявил мне: «Старик, ты никогда этого не дождешься в Англии». Никогда! И все.

Подобная проблема существует и в кинематографе. Недавно я наконец — то выбрался в кино, уже не помню, как назывался фильм, но дело не в названии. Мне трудно пересказать вам содержание — его попросту не было: герои лупили друг друга чем попало, море крови, каждое второе слово в диалогах нецензурное. Я не пуританин, но это, по — моему, слишком. После сеанса возникает единственная мысль: «Неужели искусство может пасть еще ниже!» Я не против того, чтобы режиссеры и прочие деятели искусства расширяли границы своего творчества, просто мне кажется, что некоторые двигаются в направлении тупика. Может быть, я рассуждаю по — стариковски, я и есть старик (смеется), но вообще — то неплохо устроить какой — то надзор за всей этой стряпней, только чтобы он не был очень назойливым.

Я превосходно знаю, как превратиться в твердого парня: надо быть желчным, говорить, что в мире нет ничего, кроме рок — н–ролла, быть самым мрачным в мире, одеваться с утра до вечера в черное, как металлист ходить в шипах, иметь группу, которая носила бы поистине зверское название, типа «Злость»… Я могу это сделать, конечно могу, это легко. Но просто это не тот образ жизни, который мне подходит. Я знаю таких людей, насмотрелся на них вдоволь, и мне не понравилось. Это угнетает. Нужно быть очень — очень сильным, чтобы в жестоком мире музыкального бизнеса публично отстаивать нормальные ценности, чтобы сказать: «Да, мне нравится любовь. И мне нравятся дети». Что? Говорить, что ты любишь детей, в мафии рок — н–ролла? Или что тебе нравится семья? Фу! Пошел ты… Но мне нравится. Выходит, что мне повезло, у меня чудесная семья, меня окружает народ из Ливерпуля, рабочий народ, добрый и крепкий, абсолютно нормальный, веселый, симпатичный, дружелюбный и солидарный. Это самые обыкновенные люди. Но клянусь Богом, в них есть здравый смысл в самом верном смысле этого слова. Я встречал многих: премьер — министров, государственных деятелей и мэров большинства американских городов. Однако я никогда не встречал таких интересных, удивительных и мудрых людей, как мои ливерпульские родственники.

Я живу в Англии и буду здесь жить. Мне нравится это место. По крайней мере, в доброй старой Англии ни ураганов, ни землетрясений не бывает. И вообще, когда я возвращаюсь сюда из Америки, я всегда вижу — англичане не подведут. Они стойкие. Я люблю англичан. Англия — это Англия, и Британия — это Британия, и я люблю эту страну, я люблю идти по улице в солнечный день — ну вот как сейчас — и знать, что люди вокруг такие же, как я.

С вступлением Англии в «Общий рынок» связаны и некоторые неприятности. Например, замена милей километрами, акров гектарами и т. д. Как много иностранных слов! Я не против их введения, но ведь надо сохранять и английские названия. У нас очень сильны традиции, а некоторые их ненавидят, стремятся уничтожить, заменить чем — то новым. Но идти на перемены без уважительного отношения к старому неразумно. Можно наделать массу ошибок. У нас и так достаточно заимствований в языке, и нет смысла переходить на все эти километры, гектары, килограммы, литры… Лично я не собираюсь заниматься изучением подобных слов, они меня слишком раздражают.

Недавно мы участвовали в кампании протеста против закрытия местной больницы в графстве Сассекс, где мы живем. В принципе, лично меня это не касается. Я мог бы построить себе собственную больницу, если бы захотел. Но меня волнуют люди, которым эта больница действительно нужна. Почему их жизнью дозволено манипулировать какому — то безымянному бюрократу, сидящему у себя в кабинете? Вот это по — настоящему меня задевает. Я не вижу никакой причины вдруг становиться членом среднего или высшего класса, потому что у меня есть деньги. Мне говорят: «Ты больше не принадлежишь к классу трудящихся». А я говорю, что принадлежу — я чертовски много работаю.

Возьмем хотя бы наши тред — юнионы: да, они борются за права трудящихся, но при этом совершенно забывают о рабочих — пенсионерах, которые умирают в неотапливаемых квартирах. Часто мы об этом задумываемся? А отношение Англии к апартеиду? Не знаю как вас, а меня оно просто бесит: после стольких лет болтовни политиков о равенстве, после убийства Мартина Лютера Кинга [81] мир все еще продолжают делить на белых и черных. Какая — то повальная паранойя среди политических деятелей. Когда же они наконец выздоровеют?

Я просто восхищен оборотистостью «Сан»! Подумать только, Маккартни — расист! Это же сенсация! Вот уж поистине рыцари пера без страха, а главное, без совести. Знаете, когда мы делали альбом «Let It Be», возникло два варианта песни «Get Back», но ни один из них не содержал в себе каких — либо расистских мыслей, наоборот, они были антирасистскими песнями. В то время много писали о Пакистане, о тяжелом экономическом положении в стране, о том, что много пакистанцев приезжают на заработки к нам. Я где — то прочитал, что они ютятся по шесть человек в крошечных комнатушках. И в одном из вариантов «Get Back» появилась строчка: «Слишком много пакистанцев живет в одной комнате». «Сан» почему — то сочла эту фразу призывом к расистским выступлениям против пакистанцев, но эти писаки сознательно не цитируют следующую строчку: «Господа в правительстве, обеспечьте этих несчастных нормальным жильем». Иначе рухнет весь их замысел.

Раз уж мы заговорили о расизме, я вам вот что скажу: если в те годы и была какая — то нерасистская группа, то это «Битлз». И это не сложно доказать. Когда мы впервые приехали в Штаты, на пресс — конференции кто — то задал вопрос: «Кто ваши любимые музыканты?» Мы начали перебирать: Рэй Чарльз, Чак Бэрри, Смоки Робинсон [82] … У них челюсти отвисли: в те годы ни один белый музыкант в Америке даже в мыслях не признался бы, что любит черную музыку. Да и в Англии предпочитали не распространяться на эту тему. Никогда бы не подумал, что меня обвинят в расизме.

Какие женщины мне нравятся? На мой взгляд, хорошо, когда в женщине сочетаются несколько качеств: привлекательная внешность, ум (пустых и легкомысленных женщин я не люблю), душевность.

Ни внешне, ни внутренне миссис Тэтчер [83] мне не нравится. Ее отличает лишь ум. Но если говорить серьезно, она мне надоела. Очень равнодушный человек и политик. Не принимает никаких мер помощи безработным, меня бесит ее безразличное отношение к проблемам в Южной Африке. Черные совершенно справедливо требуют принятия санкций. Нельзя делать вид будто таких проблем не существует вовсе, как поступают Рейган [84] и Колль [85] . Мы очень виноваты перед черными. Именно мы, британцы и янки, превратили их в рабов.

Легко все отвергать. Например, права чернокожих людей. Нас так воспитали. Но я не приемлю расизм. Я за мир и считаю его возможным. В какой — то степени я верю в бога, но не люблю религии, которая ведет к бедам. Арабы и евреи, католики и протестанты в Северной Ирландии… Моя мать — католичка, отец — протестант. Я продукт смешения религий. Моя семья не слишком религиозна, но мы свято верим в добро. Вообще хорошо было бы, если б люди избавились от зла, которого в них еще много.

Очень многое изменилось в людях с поры моего детства. Моя тетушка Милл была воспитана в духе «Британской империи». Я ее спрашивал, «Почему мы убиваем индусов и туземцев на Ямайке, превращаем их в рабов? Ради сахарного тростника? — «Нет, нет, для них это благо», — был ответ. «Но мы же убиваем их. Как может убийство нести благо?» — «Мы приобщаем их к цивилизации, — отвечала тетушка. Ей уже 80 годков. У нее никогда не было доказательств своей правоты — она просто верила в то, что ей вдолбила империя, и не могла видеть того, что империя творила.

Эпоха 60–х была чрезвычайно богата искренними и благородными желаниями жить свободно, верить в возвышенное и доброе, любить искусство. Люди жаждали свободы в политике, сексе, во всем. Но в итоге мы вынуждены были вернуться в клетку.

Когда мы сочиняли песню «Revolution», Джон все время повторял, что главное — это духовный переворот, а не политический. Помните строки: «Ты говоришь, что хочешь революции. Ну что ж, все мы хотим изменить мир… А если вы идете, подняв над головой портреты председателя Мао [86] , ничего вам не сделать, ибо вас не поддержит никто». По — моему, все предельно ясно, не так ли? Мы призывали к революции духа.