Одиссея "Варяга"
Шрифт:
– А куда денешься, приходится одобрять, раз уж предотвратить постройку английского броненосца мы не можем... И опять нужны деньги, огромные деньги! Вы хоть представляете себе, в какие суммы все это нам встанет! 24 миллиона по бюджету прошлого года считайте уже выкинуты на ветер...
Не Кутейникова значит, Крылова, говорите... У нас был уже один знаменитый... Так его круглое создание, похоже, больше никогда из Севастополя не вылезет...
– Ваше Величество, это, клянусь Вам, - совсем другой случай. Адмирал Попов все-таки не был ученым-кораблестроителем. В нашей же ситуации, именно с Алексеем Николаевичем нам и нужно обсудить все моменты по этому катеру, по винтам в частности, да и где строить, из чего, если у нас. Может быть в Або? И, простите, но упомянутый Вами генерал Кутейников, уж слишком в возрасте для таких задач. Слишком инертен, да и не здоров уже.
– Что ж. Давайте пригласим Крылова... С этой его вечно торчащей, неухоженной бородой... Алики его уже увидела однажды... И чуть не испугалась до полусмерти. А ей бы это - ох, как сейчас ни к чему... Хотя, при чем здесь борода, конечно... Дело есть дело. Можно даже сегодня, часа за два до ужина...
Да, кстати! Вспомнил! Фамилия того инженера Луцкой! Или Луцкий... Точно Луцкий!
– Ваше величество, Николай Александрович, а что если мы сами к Крылову, посмотреть как там опыты в бассейне идут, съездим? И ничего нас смущать не будет. Кроме того лучше день другой подождать, пока Луцкий приедет, и его туда же пригласить. Вы сами прибудете инкогнито, поскольку вопрос важнейший, и уши лишние не нужны вовсе.
– Разумно... А переговорим у Менделеева, в лаборатории. Так по этому вопросу и порешим пока. Из флотских приглашу только Дубасова и Чухнина. Секретным предписанием. Рожественский сейчас на "Ростиславе" стрельбы организует для артиллерийских офицеров и комендоров с "бородинцев". Не буду его отвлекать...
Ну, что ж. Значит, до завтра, Михаил Лаврентьевич. А в пятницу с утра поедем смотреть "Орла", раз уж Вы так настаиваете...
И так изо дня в день. Кроме перманентных попыток изменить мировоззрение царя в отношении внутренней ситуации в России, Вадику приходилось координировать игру на бирже и достройку Кругобайкалки, продавливать просьбы и заказы двух своих товарищей через инстанции, держать руку на пульсе подготовки к уходу на Восток новых эскадр, организовывать на будущее опережающее развитие российской военной техники и следить за перестановками в командовании армии и флота. Да еще и антибиотики: расчеты, склянки, шприцы, живые мыши, дохлые мыши...
Каждый божий день недосып и нервное напряжение накапливались, и вот однажды, когда они, наконец, достигли критической массы, у доктора элементарно сдали нервы. Причем, как и следовало ожидать, "рвануло" по поводу того вопроса, где его успехи выглядели скромнее всего. Вернее их вообще не было, и даже не намечалось...
Это случилось через двое суток после вышеописанного разговора о катерах, моторах и новых линкорах. Во время очередной "беседы без свидетелей" в Александровском дворце Царского Села, хронически не выспавшийся Вадик по просьбе августейшего собеседника излагал некоторые подробности того, что случилось в итоге трагического развития русско-японской войны в его мире, и как хорошо было бы всего этого не допустить. Отдохнувший и погулявший с утра по парку Николай, как всегда, очень внимательно, и почти не перебивая, выслушивал вадиковы эмоциональные воспоминания о будущем.
Но когда Банщиков попытался заострить ситуацию на том, что вся эта череда бед была предопределена кризисом государственной системы управления, Николай слегка приподняв бровь, что говорило о легкой степени раздражения, стал неторопливо излагать, что и как следует делать. Ни на йоту при этом не изменив ни одного своего решения, по сравнению с известной Вадику историей, поскольку в основе всех этих рассуждений царя лежало одно: принцип незыблимости самодержавия и его государственных институтов.
Конечно, Вадик был готов к тому, что не следовало ждать вольтерьянства от человека, воспитанного не только своим отцом, прямо завещавшим ему хранить самодержавие, как главное достижение российского национального пути, но и абсолютно солидарным в этом вопросе с Александром III, Победоносцевым. Поэтому он старался расшатывать этот больной зуб потихоньку, исподволь подбрасывая Николаю факты, которые, в его понимании, сами должны были бы навести царя на очевидные выводы... Но не тут-то было! Монарх оставался убежденным монархистом.
И вот, в этот прекрасный майский день, - а день и в самом деле был замечательный: солнце заливало все вокруг, щебетали устраивающиеся на гнездах птицы, пьянящие ароматы распускавшихся садов наполняли воздух, - терпение собеседника императора, далеко, кстати, не самая ярко выраженная черта в характере Вадика, неожиданно иссякло.
Он схватил со стола хрустальную пепельницу и от всей души швырнул ее в стену. Ярко блеснувшие осколки дробью протрещали по паркету, вылетели в распахнутое окно... После этого в наступившей мертвой тишине раздался странно шипящий голос Банщикова. У него вместе с крышей сорвало и предохранительные клапана, которые до сих пор охраняли самодержца от самых неприятных для Николая моментов из истории будущего.
– Ваше пока еще величество, вы можете делать все, что вам захочется, но когда вы это делали в моем мире, то очень плохо кончили. И не только вы, всей вашей семье пришлось расплачиваться за вашу полную неспособность управлять Россией в критический момент. Вы помните, я вам говорил, что ваш сын дожил до тринадцати лет? Знаете, почему только до тринадцати? Думаете все дело в наследственной болезни? Нет... Просто потому, что те самые революционеры, которых вы всерьез не воспринимаете и планируете разогнать одним полком гвардии, в семнадцатом году придя к власти, расстреляли не только вас, но и всю вашу семью!
На Николая Второго, который искренне любил своих дочерей и жену, было жалко смотреть. В одно мгновение из уверенного в себе человека и государя крупнейшей в мире страны, он превратился в жертву своего самого страшного кошмара. Но Вадик, намертво закусив удила, больше не намеревался щадить чувства и самолюбие самодержца.
– В подвале дома купца Ипатьева в Екатеринбурге в вас и ваших домочадцев сначала выпустят по барабану из револьвера, а потом тех, кто будет еще жив - от корсетов дочерей пули из наганов будут рикошетить - добьют штыками...
– Прекратите, - слабо прошептал Николай, но Вадик уже не слышал ничего, его понесло.
– Потом, чтобы тела не опознали, на лицо каждого выльют по банке кислоты, а сами лица разобьют прикладами винтовок.
– Пожалуйста, перестаньте, - слабо и тщетно взмолился Николай.
– Останки потом будут сброшены в шахту в глухой тайге, где их и найдут только в девяностые годы. А сама Россия, проиграв гораздо более серьезную войну, чем Русско-Японская, на пять лет скатится в братоубийственную гражданскую...
Но это будет еще не конец... За сорок последующих с этого дня лет, пятьдесят миллионов наших соотечественников погибнут насильственной смертью. ПЯТЬДЕСЯТ МИЛЛИОНОВ. Истребляя сами себя и погибая в бессмысленных, навязанных им войнах. И истоком этого безумного кровавого потока явится Ваше, Николай Александрович Романов, царствование...
– Хватит!!!
– уже не шептал, а кричал Николай.
– Зато можете радоваться, Вас потом канонизирует церковь, и станете вы великомучеником и страстотерпцем Николаем, - с убийственно злым сарказмом продолжал крушить хрустальные замки царя Вадик, - за такое и всю семью возвести на эшафот не жалко, не так ли, Ваше Величество? Оно того уж точно стоит...