Чтение онлайн

Следует отметить, что именно шульцендорфская находка дает нам возможность приблизиться к пониманию истинного смысла знака Рюриковичей. Благодаря изображенной на керамике сцене мы видим, что двузубец находится на шесте или копье величиной примерно с человеческий рост, которое устанавливалось на какое-то основание. Эта неожиданная подробность находит свою аналогию в Древней Руси: в болгарской летописи Манасии мы видим миниатюру, на которой русское войско Святослава в 971 г. выступает под стягом с древком, вершина которого увенчана трезубцем. В «Сказании о Борисе и Глебе», рукопись которого восходит к XII в., дружина Бориса изображена на миниатюре вместе со знаменами, увенчанными двузубцами (рис. 20). На новгородской иконе «Знаменье», посвященной событиям 1169 г., суздальские стяги увенчаны навершиями в виде трезубца, полностью повторяющим знак Юрия Долгорукого. То, что эти памятники письменности и иконографии верно передают традицию использования знака Рюриковичей в качестве навершия на стяге, подтверждает и археологическая находка: на Северном Кавказе было найдено железное навершие, соответствующее знаку Мстислава Владимировича (рис. 21), правившего в Тмутаракани{693}. За исключением «Сказания о Борисе и Глебе» в качестве навершия изображается трезубец, а не двузубец, однако это обстоятельство объясняется последующей эволюцией знака Рюриковичей. О древности подобной традиции свидетельствует то, что на одном из дирхемов Погорельщинского клада было процарапано изображение стяга с навершием в виде трезубца{694}. Интересно отметить, что, согласно классификации подвесок с данными знаками С.В. Белецкого, древнейшими металлическими подвесками такого рода оказываются подвески из Гнездова и Каукая, у каждой из которых на оборотной стороне был изображен стяг. Знак на Гнездовской подвеске, по мнению С.В. Белецкого, мог принадлежать любому из князей от самого Рюрика до Святополка Ярополчича, а второй — Ярополку Святославичу{695}. То, что на этих двух древнейших подвесках с одной стороны изображался двузубец, а на другой — стяг (на подвеске из Каукая еще и с рогом), указывает на то, что между этими предметами существовала какая-то связь. Обращает на себя внимание и то, что в обоих случаях древко стяга изображается стоящим на треугольной основе. Связь эту раскрывают рассмотренные выше миниатюры, показывающие, что знак Рюриковичей мог крепиться наверх стяга. Сцена на шульцендорфской керамике находит свое объяснение в указаниях католических авторов на то, что свои знамена западные славяне хранили в святилищах Святовита и Радигоста: «Подобно Святовиту Арконскому боги Радигощские имели свои знамена, к которым лютичи питали чрезвычайное благоговение. (…) Видя перед ратью своею священные знамена, лютичи верили, что идут за своими богами; знамена для них в походе были представителями оставшихся в Радигоще кумиров… Свои знамена сопровождали в поход и жрецы и, конечно, перед знаменами, как перед изображениями своих богов-покровителей (dii fautores, по выражению Титмара), приносило лютицкое войско в жертву знатнейших между пленными врагами»{696}. Все это показывает, что двузубец был символом какого-то языческого божества и в этом качестве к нему, укрепленному на шесте, молитвенно простирают руки люди. В отличие от хазарского западнославянский материал дает нам не только графическое сходство с древнейшей формой знака Рюриковичей, но и, самое главное, сходство функциональное, указывающее на крепление его на древке и использование в качестве навершия знамени. Древнейшие формы подвесок показывают, что двузубец Рюриковичей был связан со стягом; начиная с эпохи балканских войн Святослава мы имеем целый ряд изображений двузубца и трезубца в качестве навершия древнерусских знамен, а западнославянские данные помогают нам понять языческие истоки данной традиции. Тот факт, что двузубец на шесте в качестве сакрального символа фиксируется к западу от Одера уже в VII–VIII вв., недвусмысленно указывает на западнославянское происхождение этого знака Рюриковичей.

Кроме того, в целом ряде случаев трезубец изображался в виде сокола (см. рис. 2) либо вместе с птицей, как, например, на знаках Ярослава из Киева и Белгорода (рис. 22). Исследовавший этот знак уже не на монетах, а на ременных бляшках С.С. Ширинский совершенно независимо от О.М. Рапова отмечает, что «среди богатого декоративного обрамления княжеской тамги встречаются изображения птицы в различных вариантах. О неслучайном появлении этого сюжета рядом с княжеским “знаменем” XI в. свидетельствует своеобразно исполненный знак Владимира Святославича на наконечнике ножен сабли-меча, найденной в 1960 г. в могильнике Кримулдас в Латвии.

Такие наконечники проникают в Прибалтику из Поднепровья в конце X — начале XI в., очевидно, вместе с возвращающимися на родину воинами-балтами из дружины киевских князей. Сохранив стилистические особенности древнерусских княжеских “знамен” в парадном варианте, тамга Владимира на этом наконечнике превращена в изображение птицы. Таким образом, трапециевидные подвески со знаком Ярослава и фигуркой птицы, сопоставленные с тамгой на ножнах из Кримулдас, констатирует существование на Руси в X — первой половине XI в. традиции, связывающей в представлении людей княжеский знак и птицу воедино. С развитием социальных отношений и изменением религиозных представлений тамги — реальные изображения родовых тотемов — постепенно схематизируются и приобретают все большее значение знаков собственности. Однако прежний смысл изображений предков-покровителей они сохраняют долгое время. (…) Таким образом, происхождение знаков киевских князей от еще более древней родовой тамги подтверждается как данными этнографии, так и археологическим материалом. Сюжетом этой тамги служило изображение неизвестной нам хищной птицы»{697}. Отметим, что латвийский могильник Кримулдас связан, скорее всего, не с балтами, а рассмотренными выше прибалтийскими венедами. Вызывает сомнение и утверждение «неизвестности» птицы, связанной со знаком Рюриковичей, — в «Слове о полку Игореве» русские князья постоянно называются соколами. Именно в сокола учится оборачиваться в былине Вольга Святославич, историческим прототипом которого, по мнению исследователей, являлся сын Святослава Игоревича Олег:

Аналогичный мотив превращения в сокола встречается и у полоцкого князя Волха Всеславьевича.

Таким образом, русские князья X–XI вв. устойчиво соотносятся героическим эпосом именно с данной птицей, что позволяет уверенно констатировать, что именно сокол был тотемом рода Рюриковичей. Подтверждает это и то обстоятельство, что княжеский знак совмещен с изображением сокола и на деревянном цилиндре (рис. 23), которым опломбировали собранную мехами дань в мешках: «Еще один деревянный цилиндр XI в. был найден в Польше при раскопках поморского города Волина. На волинском цилиндре вырезан княжеский знак, находящий ближайшие аналогии на русских трапециевидных привесках того же времени…»{699} В других работах этот же цилиндр датируется уже X в.{700}

Все эти факты заставляют более внимательно обратиться к образу сокола в славянской традиции. Об использовании славянами в языческую эпоху соколов перед боем говорит рассказ Козьмы Пражского о сражении между чехами и лучанами. Князь последних перед боем сказал своим воинам: «Пусть ваши ноги растопчат их, как хрупкую солому. Бойтесь осквернить (ваши) смелые копья кровью трусов; лучше вы пустите (на них) птиц, которых несете. Пусть соколы спугнут, как голубей, ряды трусливых (врагов)». Когда это так и было сделано, поднялось такое множество различных птиц, что крыльями они затмили небо, «точно туча во время дождя или сильной бури»{701}. О значимости образа сокола у западных славян говорит и изображение всадника с этой птицей на серебряном диске из захоронения IX в. в Старо Место. Как отмечал С.А. Гедеонов, имя Сокол встречается в чешских дворянских родах, а в сербском Дубровнике-Раусие, название которого, как было показано мною в исследовании о «римской» генеалогии Рюриковичей, было связано с Русью, существовала крепость Сокол. Интересно, что западнославянское обозначение этой птицы выходит за пределы собственно славянского ареала: в Молдавии в 1527–1546 гг. правил господарь Петр Рареш. В отечественном памятнике XIV в. сокол упомянут в качестве угрожающему злому началу силы: «Татемъ песъ, воронамъ соколъ»{702}. Еще в одном памятнике эта птица прямо связывается с принципом верховной власти: «Соколъ молвить: “Я князь над князьямы”»{703}.

Однако сокол был не просто связан с княжеской властью, а в ряде случаев рассматривался как мифологический предок. Бытование представления об этой птице как о предке подтверждается южнославянским фольклором, в котором герой прямо говорит:

При этом данный предок явно обладал сверхъестественной природой, как это следует из дальнейших примеров. Уже в средневековой Палее мы встречаем загадку, где сокол отождествляется с ангелом: «Въ тоже время Дарей царь перскiй приела къ Соломону царю загаткоу, написавъ: стоить шитъ, а на щите заець, и прилетевъ соколъ взялъ заець, и тоу седе сова». Загадку разгадывает один бес: «И рече бусъ объ одномъ оце: щитъ — земля, а на щите заець — правда, а иже взя соколъ заець, то взялъ ангелъ правдоу на небо, и тоу седе сова, сиречь кривда…»{705} Притом что в «Слове о полку Игореве» Рюриковичи сравниваются с соколами более десяти раз, текст поэмы дает основание заключить, что ее создатель имел в виду не обычных соколов. В одном месте он заменяет сокола другим необычным названием: «Инъгварь и Всеволодъ, и вси три Мстиславичи, не худа гнезда шестокрилци!»{706} Часть исследователей полагает, что здесь речь идет о том, что у трех соколов в сумме шесть крыльев или об особенностях анатомического строения крыла этой птицы. Однако само это слово в средневековой Руси, да и во всем христианском мире, имело другой, весьма определенный контекст. Шестью крылами наделялись серафимы — высший ангельский чин, наиболее приближенный к Богу. В Библии, в Книге пророка Исайи, содержится следующее описание этих мифических существ: «Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал» (Ис. 6: 2). Само их обозначение пришло в христианство из древнееврейского языка, в котором слово «сараф» означало «пылающий, огненный»; «змей, летающий змей, змееподобная молния»; «летающий дракон или грифон». В новогреческом и, вероятно, южнославянских языках слова «шестокрил, шестокрильц» обозначали библейского серафима, быстрого сокола и удалого витязя. Памятники древнерусской литературы показывают, что интересующее нас понятие относилось только к библейскому образу: «Действительно, в “Материалах” Срезневского мы найдем начиная с XI в. целый ряд примером на слова: “шестокрилатый, шестокрильный, шестокрилъ, шестокрилство”, которые все применяются лишь к серафимам. Особенно значительно, что в Изборнике Святослава 1076 г. находится и существительное “шестокрильць”. Все эти примеры взяты из церковных книг: но легко можно допустить, что в просторечии “шестокрылыми” называли и хищных птиц, и витязей»{707}. Поскольку «Слово о полку Игореве» создавалось в «двоеверную» эпоху, нет ничего невозможного в том, что слово «шестокрыл» было использовано в его тексте в соответствии со своим наиболее распространенным в тот период значением. Если это так, то данный фрагмент говорит о том, что, отождествляя Рюриковичей с соколами, его автор имел в виду не обычных птиц, а огненное мифическое существо, более всех приближенное к Богу.

«Народное» православие в этом отношении пошло еще дальше. В свое время А.Н. Афанасьев привел лужичское предание о том, как спасающаяся от евреев Богородица с малюткой Иисусом проходит мимо крестьянина, сеявшего ячмень при дороге, после чего тот сразу вырос и крестьянин начал его жать. Аналогичный сюжет был зафиксирован и на Украине, но с одной характерной заменой: «Малорусская колядка, передавая тоже предание, дает Пречистой Деве вместо младенца Христа птицу-сокола, что указывает на древнее представление новорожденного (восходящего) солнца птицею и на суеверное смешение богини Лады (Зори) с Богородицею: пашет убогий селяни…

Как видим, в данном сюжете сокол отождествляется уже не с ангелом, а с самим христианским Богом. Совершенно независимо от данной колядки к выводу о подобном значении знака Рюриковичей на древнерусских монетах пришла Н.А. Соболева: «Знак, помещенный вместо образа Иисуса Христа на важнейший властный атрибут, вряд ли можно увязать исключительно с княжеским хозяйством (считая его только знаком собственности). Предполагают, что в качестве знаков Рюриковичей были приняты языческие и культовые символы, магическая природа которых несомненна»{709}. Был связан сокол и с восходящим солнцем, на что указывал А.Н. Афанасьев на основании русской загадки о появлении дневного светила: «Ясен сокол пришел, весь народ пошел», то есть с дневным рассветом пробуждаются люди{710}.

Приведенный материал говорит о том, что образ сокола, тесно связанный на Руси с династией Рюриковичей, является не просто их тотемом и предком-покровителем, но таким их предком, который имел солярные черты и божественный статус, сопоставимый со статусом Бога христианской религии. Поскольку Саксон Грамматик указывает на орлиные значки почитавшегося на Рюгене Святовита, то наиболее вероятным претендентом на роль подобного предка оказывается Радигост. Как бог он почитался как ободритами, так и вильцами, а как предок мекленбургской династии он фигурирует в немецких генеалогиях. Интересно отметить, что на волинском цилиндре рядом с соколом-двузубцем был изображен треугольник. Данный символ может быть сопоставлен с описанием главного святилища Радигоста, оставленным Титмаром Мерзебургским (976–1018): «В округе Ридирируна (племени редариев. — М.С.) лежит город, называемый Ридегост (Ретра у других авторов. — М.С.) трехугольной формы; он имеет трое ворот…»{711} Адам Бременский так описывает главное святилище данного бога у ратарей: «Их город, известный всему свету, Ретра, служит центром идолослужения, где демонами — знаменитейший между коими Редигаст — простроен огромный храм. Его изображение сделано из золота, а пьедестал из пурпура»{712}. Однако золото и пурпур имеют достаточно выраженную солярную символику. Интересно отметить, что точно такой же цветовой символизм мы видим и в могиле персидского царя Кира: «В помещении стояли золотой гроб, в котором был похоронен Кир, а кроме гроба ложе. Ножки его были выкованы из золота, покрыто оно было вавилонским ковром, а застлано шкурами, выдубленными в пурпурный цвет. (…) Посередине ложа стоял гроб с телом Кира»{713}. Как видим, захоронение основателя персидской правящей династии весьма напоминало святилище Радигоста, этого божественного предка Рюрика, если судить по использованным в обеих случаях материалам. Дополнительно солярную символику Радигоста подтверждает его другое имя, под которым он упоминается у немецких хронистов, — Zuarasici или Zuarasiz, что представляет собой латинизированную форму передачи имени Сварожич, то есть сын Сварога. Однако последний в славянской мифологии был богом неба и отцом Дажьбога-Солнца, приходившегося, следовательно, Радигосту братом. Следует отметить, что на Руси, как это следует из поучения «Слово некоего Христолюбца, ревнителя по правой вере», сварожичем назывался земной огонь, бывший объектом поклонения со стороны язычников: «И огневи молять же ся, зовуще его сварожичымь»{714}.

Однако земной огонь был тесно связан и с огнем небесным, то есть солнцем, чем и объясняются солярные черты Радигоста. Наконец, согласно позднему описанию Ботона, идол Радигоста в Мекленбурге изображался именно с птицей на голове. Следует отметить, что другие западнославянские божества с птицами не изображались. Что это была за птица, источники не сообщают, но, поскольку Адам Бременский называет ободритов ререгами, мы можем заключить, что на голове Радигоста был изображен именно сокол. О наличии его культа свидетельствует и славянская подвеска в виде сокола в круге, найденная в могиле маленького ребенка в Санцкове, район Деммина, выставленная в музее Гросс-Радена (рис. 24). Поскольку ни у славян, ни в других народов, с которыми Древняя Русь поддерживала тесные контакты, мы не видим более ранней связи сокола с правящей династией, из этого следует, что связь Рюриковичей с соколом была обусловлена ободритским влиянием.