Чтение онлайн

Выше уже упоминалось основанное в последней четверти VII — первой половине VIII в. Любшанское городище. Однако косвенные данные указывают на то, что славяне появились в этом регионе до строительства каменно-земляной крепости в Любше. Как показывают лингвистические и археологические данные, распространение ржи во многих случаях происходит примерно одновременно с расселением славян, в силу чего их можно считать носителями данной сельскохозяйственной культуры. На основании анализа пыльцы культурных злаков исследователи пришли к следующему выводу: «По нашим данным время культивирования пшеницы и ржи на месте Любшанского городища приходится на середину — третью четверть I тысячелетия н.э. Это совпадает со временем ее распространения в Приильменье. Учитывая близкую хронологию и состав культивируемых злаков, можно полагать, что земледелие распространялось в Поволховье и Приильменье почти одновременно в ходе единого этапа расселения славян»{597}. К этому следует добавить, что, согласно исследованию немецких ученых, набор злаковых культур, распространенных в Новгородской земле в IX — XI вв., был аналогичен ассортименту злаков, культивировавшихся в Ольденбурге-Старграде, что в очередной раз показывает тесные связи между обоими регионами славянского мира{598}.

Все эти данные указывают, что первая волна западнославянских переселенцев появляется на севере будущей Руси около V в. Следует отметить, что всего несколько десятилетий назад считалось, что славяне появляются в данном регионе лишь в середине VIII в. Подобная корректировка этого процесса на два с половиной столетия позволяет предположить, что в ходе дальнейшего изучения древностей Северной Германии археологическая датировка появления там славян также будет изменена в сторону более раннего периода. Полностью подтвердилось предположение многих исследователей о том, что на севере Руси встретились два славянских потока с юга и с запада. Вместе с тем детали этого процесса, в том числе и пути расселения, пока еще остаются не вполне ясными. Так, например, В.В. Седов считал, что переселение на восток западных славян шло по суше. С другой стороны, А.А. Молчанова, указывая на то, что древнейшие славянские поселения и сопки Новгородской земли появляются вблизи Балтийского побережья вдоль водных путей, связанных с морем, фрагменты судов обнаруживаются уже в ранних слоях поселений, равно как и то, что уже в самых ранних слоях Староладожского поселения было обнаружено граффити с изображением ладьи, а в древнейшем слое Псковского городища — гребень с изображением ладьи, делает вывод о появлении западнославянских переселенцев на севере Восточной Европе по морю{599}. Вполне возможно, что использовался как сухопутный, так и морской путь. В последнем случае этот процесс, по всей видимости, отчасти напоминал древнегреческую колонизацию, когда переселение шло из различных центров. К сожалению, детальное изучение переселения выходцев из западнославянских земель на север будущей Руси только начинается и вопросы хронологии и соотношение между собой удельного веса представителей различных племен на своей новой родине пока детально не разработаны. Очевидно, что это был разновременный процесс, в котором принимали участие живущие у моря различные племена западных славян. С ободритами связывается суковско-дзедзицкая и менкендорфская керамика, которая обнаружена на Труворовом городище, Рюриковом городище, в Старой Ладоге, Новгороде и Городке на Ловати. Фельдбергская керамика связывается с вильцами и ранами и встречается с середины VIII в. в Старой Ладоге, в древних слоях Новгорода, Рюриковом городище и Городке на Ловати. Фрезендорфская керамика характерна именно для жителей Рюгена и подвластных им земель и обнаружена в нижних слоях Новгорода, на Рюриковом городище, Которском поселении и Городке на Ловати{600}. Пока не проведено тщательное сравнение всех археологических находок, детальную картину расселения западных славян на севере Востока Европы создавать преждевременно. Вполне вероятно, что в общем потоке западнославянского населения находились и представители племени русов, которые впоследствии и приняли участие в призвании трех братьев из числа оставшихся за морем представителей своего племени. Таким образом и объясняется парадоксальная на первый взгляд ситуация, рисуемая отечественными источниками, когда уже живущие в Восточной Европе русы принимают участие в призвании варяжской Руси.

О присутствии русов среди ильменских словен еще до появления в их среде Рюрика говорит и ряд других письменных источников, никак не связанных со Сказанием о призвании варягов. Во-первых, это Житие Стефана, архиепископа Сурожского — современного города Судак в Крыму. Краткая редакция жития сохранилась в греческих рукописях, однако в более полном древнерусском переводе, дошедшем до нас в списке XV в., рассказывается о посмертном чуде св. Стефана, связанном с нападением русов на город. Исследовавший этот текст В.Г. Васильевский установил, что упоминание о русах было и в греческом тексте, а само Житие было написано в первой половине IX в. Интересующий нас фрагмент гласит: «По смерти святого (Стефан умер после 787 г. — М.С.) мало лет минуло и пришла рать великая русская из Новагорода, князь бранлив и силен зело (в других списках — князь Бравлин, Бравалин и Бравленин). Пленив (страну) от Корсуни до Корчева, он пришел со многою силою к Сурожу. Десять дней тяжко бились между собою (осажденные и осаждающие), и после десяти дней вошел князь в город, силою сломав (его) железные ворота — вошел в город, обнажив меч свой, и пришел в церквь Святой Софии и разбив двери и взошел туда, где гроб святого. На гробе царский покров и жемчуг, и золото, каменья драгоценные и сосудов золотых много: все (это) пограбили. И в тот час разболелся (князь), — обратилось лицо его назад и лежа источал пену и возопил: “Великий человек и святоц есть тот, который здесь; он ударил меня по лицу и обратилось лицо мое назад”. И сказал князь боярам своим: “Возвратите все назад, что взяли”»{601}. Исцеление, однако, не наступило до тех пор, пока войско не вышло из города, отпустив всех пленных и вернув все награбленные в других городах церковные сосуды, а сам князь с боярами не крестился.

Некоторые исследователи сомневались в подлинности данного эпизода, считая его поздней вставкой. Однако открытие армянского Жития святого Стефана показало, что этот эпизод присутствовал и в греческом протографе конца X в. В нем, правда, говорилось не о русах, а о войске «злого и неверного народа», напавшего на Крым под предводительством Пролиса{602}. Описание дальнейших событий в целом совпадает с русской редакцией жития. Значение второго имени руководителя нападавших будет рассмотрено чуть ниже, а пока отметим, что Житие святого Стефана ценно тем, что доказывает присутствие русов в Восточной Европе до призвания варягов. Тем не менее различные исследователи интерпретируют его по-разному. Норманисты хотят видеть в напавших на Сурож русах скандинавов, а в имени их предводителя — указание на битву датчан и шведов при Бравалле, произошедшую около 770 г. Сторонники южного происхождения Руси указывают, что Новгорода в землях ильменских словен тогда еще не существовало, и предполагают, что первоначально в тексте жития вместо Новгорода был указан Неаполь Скифский в Крыму, название которого было так переведено древнерусским переписчиком. Что касается утверждения норманистов, то факты не только не подтверждают присутствия скандинавов в Новгороде, о чем уже говорилось выше, но даже их знакомства с Крымом в данную эпоху. Хоть полностью исключать связь имени князя с битвой при Бравалле нельзя, все-таки она представляется маловероятной. Согласно Саксону Грамматику, в этой битве действительно участвовал Регнальд Рутенский. Датский хронист ничего не говорит о его судьбе, но из фрагментов других саг известно, что Рогнвальд Радбард (Rognvald Radbard) пал в этой битве от руки фризского героя Убби{603}. Следовательно, Регнальд не мог быть Бравлином из Жития Стефана Сурожского. Хоть об участии кого-либо еще из русов в Бравалльской битве нигде не говорится, кто-то из них мог сражаться в ней вместе с внуком Ратибора. В отечественной традиции мы видим, что место битвы могло служить эпитетом полководца, но отнюдь не других участвовавших в битве воинов. Кроме того, эпитет мог употребляться вместе с именем, но отнюдь не заменял его.

Поскольку имя князя разнится в разных списках, а также с учетом приведенных выше соображений наиболее вероятно, что оно является простой характеристикой предводителя русов как «бранливого». От др.-русск. брань, «война, битва» в нашем языке были образованы слова бранникъ, «воин» и бранливый, «воинственный». С этим именем или прозвищем можно сопоставить и название славянского племени браничан, упомянутого Масуди при рассказе о первоцарстве волынян{604}. Показательно, что в древнерусской литературе слово бранникъ относилось не к обычному воину, а к выдающемуся полководцу: «Всеми Александръ любимъ бяше, яко умникъ и бранник»{605}. У различных славянских народов были зафиксированы имена Брана (сын сербского князя Мутимира, умершего в 891 г.), Бранивой, Браник, Бранимир (хорватский князь X в.), Браним (сын Лешко Польского), Бранислав, Бранич, Браниш и даже Бравац{606}. Известно и русское имя Бранец{607}. В пользу этого предположения говорит и название вождя нападавших в армянском тексте жития. Пролис, по всей видимости, также является не именем, а прозвищем, которое было образовано от русского слова лазить, то есть спускаться вниз или подниматься вверх, ползать, продираться, напирать. Производными от этого глагола стали слова «лазутчик» и «пролаз»{608}. Последнее слово в XIX в. имело смысл «пройдоха», но первоначально оно обозначало человека, преодолевающего некую преграду, пролезающую через нее. О том, какого рода препятствие приходилось преодолевать, подсказывает древнерусское слово пролазь, «пролом, проем, пролаз», которое в отечественной письменности употреблялось применительно и к городским стенам{609}. Кроме того, в старину глагол лазити употреблялся в значениях «ходить, входить, выходить, заходить» и «лазить, влезать, карабкаться», в последнем случае и на стены: «Не умеюще что ся домыслити лазяхуть на градные храмы съ тяжкым оружиемь»{610}. Поскольку для русов это был первый опыт взятия укрепленных городов, то неудивительно, что в данном ими своему предводителю прозвище как раз и отразилось его умение преодолевать крепостные стены. Топонимы Пролаз зафиксированы в Хорватии, Боснии и в Болгарии. То, что различные прозвища вождя нападавших как в русском, так и в армянском вариантах жития объясняются из древнерусского языка, показывает, кем же на самом деле были напавшие на Сурож русы.

Насколько мы можем судить сейчас, Новгорода действительно не существовало на рубеже VIII — IX вв., однако непосредственно рядом с будущим городом находилось так называемое Городище, на котором фиксируется присутствие славяно-скандинавской дружины. Исследовавший его Е.Н. Носов на основании археологических данных так определял его возраст: «Итак, имеющиеся данные… позволяют уверенно говорить о существовании поселения начиная с середины IX в.»{611}. Следовательно, вполне вероятно, что данное поселения было основано в более ранний период и именно из него и был совершен поход на юг. Когда же житие переписывалось, то переписчик вполне мог привести его текст в соответствие с известными ему географическими реалиями. Городище весьма интересно для нашей темы. С одной стороны, археологические данные позволяют предположить там присутствие скандинавов: «Изделия скандинавского облика появились здесь во второй половине IX в., но наибольшее их число приходится на X в.»{612}. Однако рассматривать данное поселение как опорный пункт скандинавов в славянских землях невозможно по целому ряду причин. Во-первых, археологи утверждают его существование начиная с середины IX в., что не исключает возможности его основания в более раннем периоде. Следовательно, оно было основано не скандинавами, археологические следы которых отсутствуют в наиболее ранних слоях этого поселения. Во-вторых, «лепная керамика Городища аналогична древнейшей посуде Новгорода и сельских поселений центрального Приильменья и Поволховья конца I тыс. н.э. Она свидетельствует о том, что основная часть жителей Городища в IX–X вв. составляло то же население, что обитало в центре Новгородской земли. Это были ильменские словене»{613}. В-третьих, археологические материалы фиксируют значительный западнославянский компонент на Городище, нашедший свое отражение в керамике, конструкции хлебных печей и особых втульчатых наконечниках стрел. Последние характерны для западных славян и составляют 28,5% от общего количества наконечников стрел на Городище. При этом они были совершенно несвойственны скандинавам, и при раскопках Бирки не было найдено ни одного такого наконечника. Все это дало основание проводившему раскопки этого места Е.Н. Носову сделать следующий вывод: «Таким образом, имеющиеся находки с Городища свидетельствуют о том, что в составе его жителей в IX–X вв. были славяне и скандинавы. Причем многие элементы культуры, которые можно определить как славянские (керамика, хлебные печи, двухшипные наконечники стрел), находят параллели на западнославянских землях, примыкающих к Балтийскому морю. Тот факт, что в торгово-ремесленном и военно-административном пункте на крупной водной магистрали, каким являлось Городище в ранний период своей истории, основным типом ранних наконечников стрел были наконечники, характерные именно для славян, представляется крайне важным»{614}. Наличие смешанного славяно-скандинавского поселения в непосредственной близости от Новгорода представляется достаточно значимым обстоятельством, однако археологические материалы не дают основания однозначно связать его с летописным известием о варяжской дани. По саге о Йомских викингах мы знаем о существовании подобных смешанных славяно-скандинавских дружин на южном побережье Балтики. Наличие подобного контингента в землях ильменских словен весьма интересно, однако летописец говорит о родстве с варягами всей городской общины Новгорода, а не одной только дружины. Кроме того, производивший изучение Городища Е.Н. Носов отождествляет его со Словенском позднего летописания и упоминанием о Славии как северном центре Руси арабских писателей. Если это так, то данные названия совершенно недвусмысленно свидетельствуют, кто был ведущей силой на Городище — славяне или скандинавы. Полностью подтверждают этот вывод и отмеченные археологами особенности топографии данного укрепления: «На Городище первые строители применили сложное сочетание дерево-земляной платформы, подрезку склонов холма, сооружение рва и деревянных стен-городней, которые были поставлены на склоне небольшого холма в пойме Волхова. Топография, выбранная первопоселенцами для крепости, чрезвычайно напоминает расположение славянских городищ на южном берегу Балтийского моря и славянские бурги в междуречье Эльбы и Одера. Там также использовали низкие, затопляемые участки речных пойм и острова на озерах»{615}. Шведский же археолог И. Янссон констатировал, что поселения типа Рюрикова городища в Скандинавии неизвестны{616}.

По поводу второй гипотезы следует отметить, что присутствие русов в крымском Неаполе не фиксируется ни одним источником. Кроме того, данной интерпретации противоречит и то, что отголоски этого события сохранились в немецком эпосе, на что обратил внимание еще А.Н. Веселовский: «Бравлин-Мравлин, русский князь, ходил на Сурож, как в поэме об Ортните Илья русский участвует в походе на языческий (?), может быть, еврейско-хазарский (см. имя (правившего в нем. — М.С.) князя: Nacharel, Machorel, Zacherel: Нахор, Захария?) Suders: Suders от Su(g) da, Судак…»{617} Однако из этого тонкого наблюдения отечественного исследователя следует не только реальность самого похода, но и то, что западные славяне если даже не участвовали в нем непосредственно, то, по крайней мере, слышали о нем. Но это обстоятельство опять-таки указывает на север Руси как на зону наиболее интенсивных западно-восточнославянских контактов и подтверждает, что поход на крымский Судак-Сурож был предпринят именно оттуда. Предание о далеком успешном походе русов с севера Восточной Европы через западнославянское посредничество вполне могло попасть в немецкий эпос. Наоборот, если речь шла о междоусобной войне расположенных неподалеку друг от друга крымских городов, не имевших тесных контактов с немецкими землями, от которых они находились весьма далеко, то механизм попадания этого известия в немецкий эпос представляется совершенно необъяснимым. Точно так же оказываются непонятными и мотивы, по которым это известие о локальном конфликте, бывшем подобным множеству других, происходивших гораздо ближе к Германии, оказалось вдруг включено в немецкий эпос. Таким образом, русы Жития Стефана Сурожского если и не являлись западными славянами, то находились с ними в интенсивном контакте. Найденный на территории Рюрикова городища западнославянско-скандинавский археологический материал точно так же указывает на западный регион как на место происхождение описанных в данном житии русов. Как видим, вывод, к которому мы пришли на основе исследования эпоса, полностью подтверждается и данными археологии.

Несмотря на фантастическую историю обращения князя и его бояр в христианство, возможно, что и в этом отношение данное житие отражает некие исторические реалии. Ибн Хордадбех, рассказывая о русских купцах, отмечал, что в мусульманском мире эти купцы «выдают они себя за христиан»{618}. Данный факт свидетельствует о знакомстве русов с этой религией задолго до крещения Руси. Первая редакция сочинения этого автора датируется 846 г. и хронологически близка с нападением русов на Сурож. С этим следует сопоставить и находку древнейшего на сегодняшний день на Руси креста-складня с реликвиями. Он был обнаружен в Ладоге, на Варяжской улице, в слое, датируемом промежутком от 90-х годов IX в. до 925 г., причем на этом же участке были найдены скорлупа грецких орехов, раковины каури, воск и фрагменты восточной керамики{619}. Ближайшие аналоги данному кресту находятся в нижнем Подунавье, хоть более поздние аналоги XII—XIII вв. встречаются в Херсонесе и городище Звенигород. А.А. Пескова допускает связь ладожской находки с походом Олега на Царьград, но это предположение верно лишь только в том случае, если носитель этого креста потерял его вскоре после приобретения. Кроме того, источники ничего не говорят о том, что кто-либо из войска Олега перешел в христианство. Если же предположить, что владелец данного складня потерял его после более или менее длительного обладания им, то эту находку вполне возможно соотнести с походом на Сурож. Поскольку складень был изготовлен из латуни, а не из драгоценных металов, очевидно, что он представлял ценность как предмет культа, а не как ювелирное изделие. Тот факт, что древнейший из известных на сегодняшний день крестов был обнаружен на севере Руси, а не на гораздо более близком к Византии юге, показывает достаточно ранний переход отдельных ладожан в новую веру. Вне зависимости от того, принимал участие или нет первый владелец складня в походе на Сурож, его находка в Ладоге в определенной степени соответствует той картине знакомства с христианством жителей Руси, которую рисует Житие Стефана Сурожского.

При рассмотрении этого текста следует иметь в виду, что практически в то же время и в том регионе, в котором автор Жития разместил русов, произошло еще одно важное событие, оказавшее влияние на весь последующий ход русской истории. Из западных источников известно, что отец Рюрика, Синеуса и Трувора Годлиб был повешен датчанами в 808 г. Так как к этому моменту у него было уже три сына, следовательно, его брак с дочерью Гостомысла У милой должен был состояться самое позднее двумя годами ранее. Поскольку Житие Стефана Сурожского называет предводителя русов новгородским князем, весьма маловероятно, что он не имел никакого отношения к браку дочери новгородского же старейшины Гостомысла, поскольку оба этих события происходили почти в одно и то же время на рубеже VIII–IX вв. и в одном и том же месте. Археологические данные уточняют, что речь должна идти, по всей видимости, не собственно о Новгороде, а о расположенном по соседству с ним Городище. Как археология, так и наблюдение над распространением эпического сюжета однозначно указывают на западнославянские связи обитателей Городища. Все это делает весьма вероятным предположение, что именно русский князь из Жития Стефана Сурожского способствовал тому, что Гостомысл из целого ряда возможных вариантов династического союза выбрал в мужья для своей дочери представителя именно ободритского княжеского рода, сын которого впоследствии приведет с собой из-за моря Русь в Восточную Европу. Если это так, то и сам Бранлив-Пролаз принадлежал к числу тех русов, которые источники отмечают среди ободритов, и, вполне вероятно, состоял в родстве с их княжеской династией. Как уже отмечалось выше, С. Бухгольц сообщал предание об отправившихся в Финляндию сыновьях Антюрия, далеким потомком которых и мог быть организатор похода на Крым. Все эти соображения позволяют объяснить еще один аспект истории севера Руси, который в противном случае остается непонятным. Археологические данные свидетельствуют, что на рубеже VIII–IX вв. Любшанская крепость контролировала стратегический путь, ведущий к будущему Новгороду. Находившийся в крепости западнославянский гарнизон едва ли спокойно пропустил бы к себе в тыл отряд вооруженных скандинавов. Подобное представляется крайне маловероятным хотя бы по тому, что в таком случае защитникам крепости в любую минуту грозил одновременный удар викингов как со стороны моря, так и со стороны суши. Однако археологические данные фиксируют присутствие определенного количества скандинавов на территории Рюрикова городища. Объяснить подобное несоответствие может лишь то предположение, что мимо Любшанской крепости эти скандинавы шли не сами по себе, а в составе дружины западнославянского князя. Логично предположить, что лишь в таком случае гарнизон крепости мог спокойно пропустить в глубь контролируемой ими территории иноплеменных пришельцев.

Весьма важным оказывается и то, что немецкий эпос называет завоевателя Судерса Ильей Русским, то есть Ильей Муромцем. Образ главного героя наших былин складывался на протяжении столетий и имел целый ряд исторических прототипов. Тот факт, что одним из наиболее ранних прототипов этого богатыря был князь Бранлив из Жития Стефана Сурожского, красноречиво показывает, что его дальний победоносный поход на юг был воспринят современниками как героический подвиг. Данный вывод на первый взгляд противоречит хорошо известной былинам характеристики Ильи Муромца как крестьянского сына, совершавшего свои подвиги во время правления Владимира Святославича. Однако следы более раннего пласта данного образа встречаются нам в былине «Илья Муромец на Соколе-корабле». В ней главный герой вместе с Добрыней плавает на корабле по морю, а когда «турецкий пан, большой Салтан» хочет захватить корабль, Илья Муромец собирается выпустить свою стрелу «в турецкий град… самому Салтану в белу грудь»{620}. Данная былина заметно отличается от других былин, посвященных подвигам Ильи Муромца, уже тем, что в большинстве из них он защищает от врагов родную землю и совершает походы пеший или верхом на коне, но отнюдь не на корабле. Поскольку ко времени окончательного сложения текста былины бывшие византийские владения принадлежали уже туркам, становится понятным появление в ней турецкого Салтана. Весьма показательно, что описание корабля Ильи Муромца в данной былине перекликается с изображением кораблей Вещего Олега во время его похода на Царьград (рис. 15). Из-за неоднократной прорисовки носа корабля сказать, какая конкретно птица была на нем изображена, затруднительно, однако очевидно, что ладьи Олега на древнерусской миниатюре явно отличаются от скандинавских драккаров. Следует также вспомнить, что сын Ильи Муромца именуется в былинах Подсокольничком, что вновь указывает на связь главного русского богатыря с образом сокола — тотемной птицей ободритов-ререгов. Как уже отмечалось выше, брак Ильи Муромца с Латыгоркой указывает на какую-то связь богатыря как с княжеским родом, так и с Прибалтийской Русью. О том, что некогда Илья Муромец занимал в былинах более высокое положение, нежели то, какое фиксируется во время их записи в XVIII–XX вв., красноречиво говорят и данные немецкого эпоса XII в. В нем Илья Русский внезапно оказывается братом Владимира и правителем Греции. Эти наиболее ранние записи говорят о том, что первоначально Илья и в отечественном эпосе фигурировал как родственник правящей династии, а указание на его правление в Греции свидетельствует о его активности в южном направлении, отголоски которой сохранились в былине «Илья Муромец на Соколе-корабле». Сравнение между собой данных русского и немецкого эпосов показывает, что первоначально Илья Муромец являлся родственником Рюриковичей, был связан с образом сокола и предпринял морской поход на юг. Все это полностью соответствует тем данным, которые были нами установлены о предводителе русов из Жития Стефана Сурожского.

Впоследствии образ Ильи Муромца эволюционировал от княжеского родственника к крестьянскому сыну как под влиянием других исторических прототипов, так и под влиянием желания простого народа видеть любимого героя выходцем из своей среды. Отметим, что с чисто этимологической точки зрения само прозвище русского князя в житии способствовало подобной эволюции. Как отмечают лингвисты, имена Бранимир и Бранислав образованы от корня -borniti-, ст.-слав. бранити: болт, браня, «защищать, предохранять», «боронить», диал. браним, «охранять, стеречь» и «боронить вспаханное поле», макед. брани, «защищать, оборонять», «боронить», сербохорв. бранити, «защищать, оборонять», «боронить (пашню)», словен. braniti, «защищать», «боронить», чеш. braniti, «защищать», в.-луж. bronic, «вооружать», н.-луж. bronis, «вооружать, защищать, охранять», польск. bronic, «защищать, оборонять», др.-русск. боронити, «защищать», рус. боронить, «защищать, оборонять», «бороновать, производить обработку вспаханной земли, разрыхлять ее бороной», ст.-укр. боронити, «защищать, оборонять», укр. боронити, «оборонять, защищать», «бороновать»{621}. Таким образом, мы видим, что почти во всех славянских языках исходный корень относился одновременно и к военному делу, и к обработке земли, что, безусловно, облегчило последующее переосмысление образа Бранлива как крестьянского сына. Стоит вспомнить, что одним из самых первых подвигов Ильи Муромца оказывается освобождение «дорожки прямоезжей» в столицу Киевской Руси. Хоть под влиянием его новой биографии в Киев путь прокладывается уже из Чернигова, однако этот подвиг богатыря в былинах вновь перекликается с походом Бранлива, проложившего новый путь «го варяг в греки». Ниже будет рассмотрен еще один сюжет про Илью Муромца, который может быть соотнесен если не непосредственно с Бранливом, то с эпохой контактов восточных славян с варяжской Русью.