Чтение онлайн

– Опять корешок?

– Нет. Газетный сверток, а в нем десять пятитысячных бумажек. Пятьдесят тысяч, значит. Я скорее по соседям побежала. Нет, никто не терял. Опять полицию вызвали, ну, тут прошлогодний случай и вспомнили. Деньги опять забрали, но народ шушукаться начал. Мол, кто-то их специально оставляет. Местным в помощь, значит. Мол, раз карантин, работы нет, то это поддержка такая. Социальная.

– Не бывает такой поддержки, – не выдержала Саша.

– Вот и Петруша мой сказал, что не бывает, – вздохнула тетя Нюра. – Еще через год, снова на Благовещение, Миша деньги нашел. На их Кленовой улице, там, где тропинка в поле выходит, в сторону поместья то есть, был кол вбит, а на нем пакет висел. Обычный такой, из магазина «Пятерочка», а в нем снова бумажки пятитысячные. Двенадцать штук.

– «Пятерочка»? У вас же ее нет.

– В райцентре есть. Даже две. Ну, Миша уже в полицию сообщать наотрез отказался. Петя мой настаивал, потому что, говорю же, он у меня очень честный был. Считал, что чужое до добра не доведет. Но Миша сказал, что глупо это – отказываться от денег, которые в руки плывут. Мол, предыдущие два раза полиция их забирала, а отгадку, откуда они берутся, так и не нашла. Мол, раз их в третий раз оставляют, значит, хотят, чтобы они жителям Глухой Квохты в руки попали, а не полицейским. Понятно, что нашлись те, кто Мишину точку зрения поддержал. К тому моменту многие уже из деревни уехали. Работы тут совсем не стало. Кто помоложе и с детьми, те снялись с места. Осталось дворов двадцать. В дележе, конечно, не все участие принимали. Петя, к примеру, отказался. А некоторых, кто одинокий да старый совсем, их и не спрашивали.

Миша – сын Антонины Евгеньевны, стало быть. Лаврушкин, кажется.

– Это, получается, в двадцать первом году было? – уточнила Саша, во всем любившая точность.

– Получается, так. Вскоре после этого как раз базу начали строить. А спустя год, в двадцать втором, деньги Харитоновна нашла. У своего забора.

– Харитоновна?

– Да, через дом отсюда жила. В прошлом году померла, а тогда еще скрипела, хотя и еле-еле. Ноги у нее плохо ходили, глаза почти не видели, но пачку с деньгами она как-то углядела. И там девяносто семь тысяч было. Такое вот неровное число. В полицию сообщать Мишка снова запретил. Сказал, что наши это деньги. Единственное, на чем Петя смог настоять, так это опросить гостей базы. К тому моменту ее уже построили и открыли. Первая весенняя охота как раз в самом разгаре была. Понятно, что там нашлись умники, которые пытались заявить, что это они деньги потеряли, но описать, как упаковка выглядела и сколько именно денег там лежало, не смогли. Так что деньги опять поделили. И я взяла на этот раз, хоть Петруша и ругал меня. И как оказалось, прав был. К беде были те деньги.

– Почему?

– Да потому что назавтра его в лесу и подстрелили, – голос тети Нюры упал до шепота.

Она отвернулась и вытерла рукавом повлажневшие глаза. Саша опять почувствовала себя неловко, но все, что рассказывала квартирная хозяйка, было так интересно, что остановить мучительный для старушки разговор она не могла.

– Так может быть, убийство вашего сына как-то связано с этими деньгами? – воскликнула она.

Тетя Нюра покачала головой.

– Так как же связано? В тот год деньги уже в четвертый раз, получается, подкинули. И потом, в прошлом году и в этом снова мы свертки с деньгами находили. Только уже не в апреле, а опять на Рождество, как и в первый раз. Правда, денег уже меньше было. Двадцать пять тысяч в прошлом году и пятнадцать в этом. Мишка уж очень расстраивался, что так мало.

– И что, за шесть лет никто так и не понял, откуда берутся эти деньги?

– Нет. А как поймешь? Одно ясно. Какой-то добрый человек это делает. Помогает жителям, которые выживают, как могут.

– А это не может быть владелец охотничьей базы? Этот, как его, Аржанов, кажется.

– Александр Федорович? Не знаю. Но он только в двадцать первом году тут землю купил и строиться начал, а деньги впервые появились за два года до этого.

Мутная была история с этими деньгами. Вот и все, что Саша могла сказать по данному поводу. Мутная, но с убийством Якунина вряд ли связанная. И что он все-таки искал в поместье? Она сама не заметила, как задала этот вопрос вслух.

– Так про поместье разные слухи ходили, – пожав плечами, принялась охотно рассуждать тетя Нюра. Саша понимала, что одинокой старушке за счастье поговорить за чаем с пирогами. – Бабка моя сказывала, что последняя владелица усадьбы, барыня Румянцева, там ценности какие-то спрятала. Мол, она в фамильных бриллиантах блистала, а когда в хозяйский дом большевики пришли, ничего при обыске не нашли. А через пару дней большой пожар в имении случился. Только господский дом и остался, хотя частью тоже пострадал, а все остальные постройки сгорели. И флигель для прислуги, и амбары, и беседки, и каретник.

– А хозяйка что говорила? Куда драгоценности делись? – Саше неожиданно стало так интересно, что даже кончики пальцев зачесались, как бывало всегда, когда она нападала на след какой-нибудь интересной исторической находки.

Все-таки она была ученым, а это даже не призвание, это состояние души.

– А что хозяйка? Бабушка рассказывала, что ее еще до пожара выселили с детьми из усадьбы. Там сельскохозяйственную коммуну организовали. Старуха Румянцева как села на высоком холме, вон том, который справа от господского дома виден, так и не сошла с того места. Дня четыре там просидела без еды и питья, да там и померла. Старшая ее дочь к тому моменту замужем уже была, врачом в округе работала, а потом в 1920 году к сыну своему уехала в Ленинград, да так оттуда и не возвратилась больше. Натальей ее звали. Натальей Алексеевной Никитиной. Это по мужу, значит.

– А остальные дети? Сколько их вообще было?

Саша и сама не знала, почему ее вдруг заинтересовал род Румянцевых, про которых раньше она и слыхом не слыхивала. Впрочем, в ее расспросах тетя Нюра не видела ничего необычного. Охотно рассказывала дальше.

– Младший сын, Федор Алексеевич, в Глухой Квохте остался. Поселился на нашей Рябиновой улице. Дом стоит такой отремонтированный, но сейчас нежилой.

Саша хотела было сказать, что видела дым из трубы этого дома и мужчину за окном, но не стала перебивать старушку.

– Жил он впроголодь, видать, к хозяйству приучен не был. Как остался без кухарок и горничных, так и опустился совсем. Ходил оборванным, грязным, годами в бане не бывал. Книги и вещи выменивал на картошку. У него двое детей было. Младшая дочь, Ниной звали, сделалась душевнобольной после того, как ее бывшие солдаты изнасиловали. Сначала жила вместе с отцом, а потом умерла. Тихо и незаметно. Ну а сын Федора, Алексей, уехал куда-то на север. Там его встретил наш деревенский парень, Ванька Матвеев, когда в командировку в леспромхоз ездил. Вернувшись, рассказывал, что бывший баринов сын встретил его случайно, в гости пригласил, про Глухую Квохту расспрашивал, чаем поил с сахаром. Рассказывал, что устроился неплохо, по крайней мере, намного лучше, чем в деревне. Это уж, почитай, перед самой войной было. Петруша бы мой тебе лучше это все рассказал. Очень он историей семьи Румянцевых интересовался, даже в архив областной ездил.

В детях, внуках и прочей румянцевской родне Саша к тому моменту совершенно запуталась.

– Вот ведь закавыка какая, – задумчиво проговорила вдруг тетя Нюра. – И как это я сразу-то об этом не подумала.

– О чем, Анна Ивановна?

– Да бизнесмен-то этот, которого убили… Ты сказала, Якунин его фамилия?

– Да, Олег Якунин, – подтвердила Саша. – А что?

– Да то, что он-то, похоже, корнями своими отсюда. Из Глухой Квохты.

– Почему вы так думаете?

– Да потому что Петя, когда из областного архива вернулся, рассказывал мне, что жила здесь женщина. В середине девятнадцатого века это было. Марфой ее звали. И прозвище у нее было «утеха снохача». А все потому, что свекор мужа ее в ученики приказчика в город упек, а сам с невесткой жить начал, почитай в открытую. И старшую дочь свою она не от мужа, а от свекра родила. По этому поводу даже слушание какое-то проводили. То ли церковное, то ли судебное, я уж не упомню. Петруша рассказывал, да я, признаться, не особо слушала. Двое остальных детей уже от мужа были, а старшая, Глафира, – от свекра.

Саша вздрогнула от неожиданного совпадения. Ее лучшую подругу, писательницу Северцеву, звали Глафирой, а дочку свою та назвала Марфой. Почему-то Александре показалось это хорошим предзнаменованием. Чего? Она и сама не знала.

– И что? – поторопила она тетю Нюру, которая опять замолчала, погруженная в свои думы.

– Да и то, что Глафира эта, даром что незаконнорожденная была, выросла такой ослепительной красавицей, что в нее влюбился помещик Румянцев. И мало того, что влюбился, так еще и смог пойти против общества и после смерти родами своей первой супруги на Глафире официально женился. Она и была та самая старая барыня, которая после того, как ее из дома выгнали, на холме умерла. Глафира Румянцева. Это ее драгоценности так и не нашли, сколько ни искали.