Чтение онлайн

Крошечная таблетка, наполовину растворенная, прилипла к унитазу.

Я хватаю коробку с лекарствами. Все отверстия для таблеток до сегодняшнего дня пусты как обычно.

Но если одна таблетка в унитазе… Готова поспорить, что они все там.

В соседней комнате вздыхает мама. Когда она садится на кровать, раздается скрип.

Мне становится холодно.

Она наорет на меня. Она будет ругать меня за то, что я полная дура. Я смогла бы ей ответить, когда она увидела Гейбла, не приходила ли ей в голову идея, что все это закончится тем, что ее дочь найдет парня. Кто отправляется в путешествие и находит парня? Та же самая дочь, которая оставляет молоко на столешнице, после того как приготовила себе хлопья. Та же самая дочь, которая однажды не заметила стеклянной двери и закончила тем, что распласталась на полу в окружении смеющихся людей, в то время как сама пыталась не разреветься. Та, которая забыла закрыть машину, отлучившись на пять минут в бакалею, тем самым предоставив кому-то отличную возможность стащить мамин iPod и дорогие наушники Джоша. Та, которая всегда была недоступна, когда семья в ней нуждалась, когда ее брат в ней нуждался, потому что кто захочет справляться со сложными чувствами, когда вместо этого можно просто греться в славе Жака Сен-Пьера? Та дочь была специально слепой, специально ничего не замечающей. Она упустила свою семью.

Эта же тупая дочь не смогла проследить за тем, чтобы ее брат принимал таблетки. Она даже не додумалась наблюдать за тем, как он их глотает, а затем проверить отсутствие этой таблетки под языком. Большой сюрприз. Она ничего не смогла сделать правильно.

Я закрываю глаза. Если я не скажу маме, так будет хуже для меня, но еще хуже для Леви. Ей нужно об этом знать. Полиции тоже нужно знать.

— Ма-а-ам?

— Да?

— Подойди сюда.

Она медленно заходит в ванну. Ее лицо кажется пухлым и бледным, когда я наблюдаю за тем, как она смотрит туда, куда указывает мой палец.

— Что… — резкое дыхание. — О, боже, Кейра.

Я сжимаю край унитаза. Леви где-то в городе, а в его организме нет никаких лекарственных средств. Только Бог знает, когда он в последний раз проглотил таблетку.

Судя по маминым мягким рыданиям, это то, чего следует очень, очень бояться.

Мама сначала позвонила Джошу, к счастью, дозвонившись до него раньше, чем он распечатал листовки. Джош вверху листа добавил «Может быть испуганным или страдающим от галлюцинаций из-за отсутствия таблеток», а Нико набросал французский перевод. Наконец, когда уже стемнело, мы стали раздавать листовки. Я чувствовала себя уставшей, хотя и понимала, что это было не время для отдыха.

Всю ночь мы раскрашиваем город нашими листовками: мы клеим их на окно каждого магазина, крепим его к каждому фонарному столбу, спускаемся в метро и раздаем их людям. Мы замечаем бригады из Интерпола, которые тоже бомбардируют метро официальными постерами, говорящими о пропаже брата. После полуночи мы с мамой и Джошем возвращаемся в нашу с Леви комнату в отеле и смотрим телевизор. Местные новости рассказывают историю американского парня, потерявшегося в Париже. Мама тихо рыдает.

Гейбл был с нами всю ночь, распространяя листовки, и отель, в котором мы остановились, предложил ему бесплатную комнату, также, как и маме с Джошем, но парень вежливо отказался.

— Мне пора, — сказал Гейбл. — Я оставлю пару листовок в моем хостеле, ладно?

Я кивнула. Он поцеловал меня в лоб и ушел.

И пытаюсь не думать о нем.

Мама настаивает на том, чтобы спать в постели Леви. Джош сидит со мной, наблюдая за тем, как новостные блоки вкрапливаются в ночные истории, и ожидая какого-нибудь упоминания о Леви.

— Как проходило ваше путешествие? — тихо спрашивает Джош, боясь разбудить маму. Она чутко спит.

— Нормально, — бормочу я, не переставая крутить телефон в руках. — То есть… не идеально.

— Все, о чем ты мечтала?

Слезы застилают глаза. Я добираюсь до коробки с бумажными платочками, к которой раньше приложилась мама.

— Все по-другому, — шепотом отвечаю я.

Джош больше ничего не говорит. Он просто ждет.

— Быть с Леви бывает очень сложно, — говорю я отчиму. — Это по-настоящему дерьмово быть с кем-то, кто постоянно пытается сделать тебе больно. У Леви бывает настроение, когда он решительно настроен заставить меня почувствовать себя ужасно, и он делает все возможное для этого. Он будет оплевывать все те вещи, которые мне нравятся, или просто называть меня глупой прямо в лицо, — у Леви с этим нет никаких проблем.

Джош кивает, а я продолжаю:

— Почему он так поступает? У него был припадок в Версале, потому что он не хотел любоваться тем местом, которое, по его словам, было построено за счет бедняков.

Глаза Джоша прищуриваются от улыбки:

— Это наш Леви. Наша красная угроза.

Мой смех теряется в очередном рыдании:

— Но… даже не смотря на то, что он бесит меня, я вроде как восхищаюсь тем, как он думает. Мама скажет, что это все из-за химических сбоев в его мозгу, но это не может быть так. Невозможно переписать каждую черту чьей-то личности и объяснить это болезнью. Правильно?

Джош вздыхает:

— Твоя мама хочет найти причины. Она не хочет верить в те вещи, которые говорит или делает Леви. Иногда он пугает ее.

— Он просто не такой, как она. Вот что ей не нравится. Я тоже не похожа на нее.

— Эй, не думай, что она не любит тебя. Это не так.

— Большую часть времени я уверена в обратном.

Джош сжимает мое плечо:

— Ты взрослеешь. Я думаю, что и у Леви, и у мамы возникают небольшие проблемы с этим.

Я просто киваю, делая вид, что поняла его послание.

— Может, нам обоим стоит вздремнуть? — предлагает Джош. — Я могу оставить маму здесь с тобой?

— Да, конечно.

— Доброй ночи, Кейра. Утром все будет лучше.

Но как это возможно?

Оставляю маму спать в кровати Леви. Я чищу зубы, переодеваюсь в пижаму, выключаю телевизор и проскальзываю под одеяло, но все никак не могу заснуть. Я вглядываюсь в темноту и думаю о Леви, о том, где он может быть. На улице свежо, а его пальто все еще переброшено через спинку стула, стоящего в углу комнаты. Ему не холодно? Он спит сейчас или бодрствует? Уставшего и больного Леви будет проще найти. Уставший и больной Леви может даже вернуться домой.

Я смотрю на светящиеся в темноте руки-стрелки на будильнике Леви. Он ушел уже десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать часов назад. Четырнадцать. Пятнадцать… сейчас семь утра, и я так и не смогла заснуть. С тяжелым вздохом я встаю и иду в ванную. Моя нога становится на пол между двумя кроватями, но вместо старого ковра мои пальцы приземляются на листок бумаги.

Я поворачиваюсь к прикроватной лампе. Рука мамы свешивается с кровати и такое ощущение, будто этот кусочек бумаги выпал из ее рук. Я поднимаю его, и, когда разворачиваю его к себе, то понимаю, что это такое.

Прощальная записка Леви. Она была прямо возле мамы.

Я чуть снова не роняю записку. Я чуть не засовываю ее под кровать, с глаз долой, из сердца вон, так сказать. Старая «я» именно так и поступила бы, сделав вид, что ничего не произошло. Но теперь я так не сделаю. Раньше я убегала от того, что могло бы мне причинить боль, но теперь это то, что мне нужно.

Мам, написано вверху страницы детским почерком Леви. Письмо начинает расплываться у меня перед глазами почти в ту же секунду, когда я начинаю читать.