Чтение онлайн

— Эти произведения вас не трогают, — раздался вдруг за его спиной голос офицера. — Не отрицайте. Я наблюдаю за вами. — Он отпил глоток рома и продолжал: — Мне бы тоже хотелось творить. Знаете, какая у меня навязчивая идея? Боюсь лишиться рук. Однажды я видел, как моему товарищу гранатой оторвало руки. Нет, вам этого не понять. Не пытайтесь.

— Будьте спокойны.

Не уловив иронии, офицер взглянул на свои сухие, невредимые руки, а музыка — это был вальс — словно разматывала его размышления, как длинную шелковую ленту.

— Когда я был студентом, — продолжал он, — я стремился найти путеводную нить, которая позволила бы мне идти своим путем. И только позже, проснувшись однажды в госпитале в Тобруке с осколком в животе, я наконец ее обрел.

— И куда же эта нить вас привела? — учтиво спросил Сент-Роз.

— Вы это знаете. Прямо к Минотавру.

Сент-Роз повернулся и кончиками пальцев погладил бронзовую кошку.

— Вам когда-нибудь приходилось чувствовать близость моря до того, как вы подошли к побережью? Сердце ваше трепещет, и вы знаете, что море уже совсем близко, задолго до того, как обнаружили, что подошли к кромке земли.

«Наверно, из итальянцев-южан, — подумал Сент-Роз, — полон энергии, тоскует по родным местам…»

— Пью за предстоящее свидание во дворце царя Миноса, — со вздохом сказал офицер.

— А я пью за триумф Тезея, — ответил Сент-Роз, тоже подняв свой бокал, наполненный густым вином, принесенным гостями.

Офицер бросил на него быстрый, острый, как ланцет, взгляд. Когда он становился серьезным, то выглядел старше.

— Мне жаль вас, — сказал он, вдруг сощурившись. — Вы из числа тех тщеславных простаков, которые верят, будто нам действительно удастся что-то сделать на этой земле.

— Безусловно, — ответил Сент-Роз. — Разве не могли бы мы постараться сделать так, чтобы она стала более благосклонной к человеку, более пригодной для жизни?

Капитан посмотрел на него с презрением. Он носил на груди орден, блестевший, как кошачий глаз.

— Вы говорите так, будто поражены нелепой французской болезнью, именуемой картезианством.

В голосе его слышалось раздражение. Обе пары еще продолжали танцевать, а Филанджери, присев на корточки, помешивал угли в печке. Сент-Роз поставил стакан на стол и удивился своему спокойствию. Возможно, думал он, все, что говорит капитан, — это лишь тактическая уловка, коварный способ прощупать его, проверить пока еще смутное подозрение. Ситуация опасная. Он уже выпил лишнего и может легко все испортить. Этот малый весьма умен, это опасно. Сент-Роз сказал:

— Дорогой мой, вы невероятно умны, — и не без удивления услышал эту фразу как бы со стороны, словно ее произнес кто-то другой.

Капитан слегка поклонился и окинул взглядом Сент-Роза с головы до ног, потом снова поднял глаза (можно было подумать, что только сейчас он увидел Сент-Роза и хочет насквозь просверлить его взглядом, чтобы проникнуть в самую душу).

— Откуда вы взялись? — спросил он своим низким ворчливым голосом. — Вы действительно существуете? Если да, то докажите мне это.

Вальс заканчивался. Сент-Роз, улыбаясь, ответил:

— Только не повторяйте. Я упал с неба. Явился из хвоста кометы. А когда приземлился к северу от Рима, на самом берегу моря, то от меня еще пахло паленым.

Он подмигнул, но сделал это совершенно невольно, побуждаемый неким внутренним демоном, чье веселое лукавство (этому способствовал алкоголь) он не смог сдержать.

Начался следующий вальс. Сент-Роз на ходу схватил Мари за руку, пригласил танцевать; она, рассеянно улыбнувшись, положила руки ему на плечи, и он ощутил у своей груди ее горячее тело, прижался к нему, правой рукой обнял спину девушки — «гибкую, трепетную плоть», и вслед за этой фразой в его уме мелькнула озорная мысль: «Боже мой, как было бы прекрасно, если б можно было избавиться от всех этих людей и остаться с нею наедине». Кружась в вальсе, он заметил, что капитан с задумчивым видом следит за ним. И Цота тоже мрачно поглядывает на него, но ему все было уже нипочем, ибо упоительный ритм музыки увлек его. Джина все еще танцевала с Адриано, и обе пары сталкивались порой друг с другом, поэтому Сент-Роз увлек свою партнершу в глубину комнаты, к театру марионеток, где был полумрак, и там по-французски стал шептать ей на ухо слова восхищения и нежности и даже, воспользовавшись ее удивлением, поцеловал в шею, но пока он искал ее губы, Мари уклонилась и решительно отстранила его. При этом она чуть откинула голову, и он заметил, что лицо ее выражает скорее испуг, чем неудовольствие.

— Возьмите себя в руки, — сказала она по-итальянски. — Вы ведете себя безрассудно!

— Это вы свели меня с ума!

— Если из-за вашей глупости с Фило случится несчастье, я вам не прощу.

От такого тона Сент-Роз сразу отрезвел.

— Простите меня, — сказал он.

Они замолчали и, продолжая танцевать, вернулись в середину мастерской. Сент-Роза терзала мысль, что он позволил себе перейти границу дозволенного. Он догадывался, что Мари поражена, был встревожен этим, и мысль о том, что танец объединял только их тела, причиняла ему страдание. «Простите меня», — снова прошептал он, пока вокруг них кружились все эти люди, причудливо смешавшиеся с фигурами из камня и бронзы. Она ничего не ответила, и Сент-Роз, которому так хотелось ее покорить, понял, что совершил непоправимый промах, однако обостренная чувственность поддерживала в нем ревнивое желание похитить ее, овладеть ею. Музыка была довольно банальной, но зато лейтмотивом звучала изящная романтическая мелодия. По временам Сент-Роз смотрел в лицо Мари, на ее гладкую кожу, видел замкнутое лицо незнакомки, совершенно безразличное к его страсти. Он смутно сознавал, какую власть может иметь над ним это создание, и думал о том, что любой ценой должен снова ее увидеть. Он уже не сжимал ее в своих объятиях, а держал, чуть отстранив от себя, чтобы видеть ее темные глаза, в глубине которых дремало сладострастие. У нее был небольшой, чуть выпуклый, упрямый лоб, лоб человека упорного, способного оказать сопротивление. Сент-Роз подумал, что он уже не так жаждет обладать этим телом, ему просто хочется сжать ее изо всех сил в объятиях, пока она в них не растает, не уподобится ему, не сольется с его существом. Он кружился в танце и наслаждался, ощущая ее прерывистое дыхание, вдыхая запах ее юного тела. Когда музыка кончилась, диктор объявил последние известия. Быстрым движением Адриано выключил радио. Все молча собрались вокруг маленького столика, уставленного тарелками и бутылками. В эту минуту у входной двери раздался звонок. Филанджери тотчас встал с диванчика и семенящей походкой вышел. Чуть помедлив, за ним последовал Адриано, но у двери в коридор остановился. Сент-Роз ждал не двигаясь. Сквозь табачный дым он различал Адриано, который в профиль, как это ни странно, смахивал на стоявшую здесь же в мастерской гипсовую старуху с носом луковицей и загадочной улыбкой. Сент-Роз знал, что пришел не кто иной, как Лука. Он только что приехал и этой же ночью должен был отбыть, исчезнуть, раствориться во тьме. Сент-Роз ощутил внутри легкий толчок, точно вдруг качнулся вместе с Землей, которая, вращаясь вокруг своей оси, неслась в ледяные пространства Вселенной. Он взглянул на Мари: она казалась прекрасной рабыней, безучастно ожидающей, когда ее продадут тому, кто больше заплатит. Другие гости — Джина, капитан и Энцо Тавера по прозвищу Цота — недоуменно переглядывались. Кто же это может быть в такое время…

— Ну что там, Адриано? — спросил офицер, слегка откинувшись в кресле.

Адриано сделал жест, означавший, что он еще не может ответить, потом послышался стук закрываемой двери, вернулся Филанджери и сказал:

— Это сосед — жалуется, что мы очень шумим.

— Ну что за идиот, — сказал Цота. — Сейчас нет и десяти!

— Я его заверил, что мы будем вести себя тише, — сказал Филанджери.

Адриано пристально смотрел на старика, стоя у противоположного конца дивана; стекла его очков поблескивали.

— Если он явится еще раз, я сама с ним поговорю, — сердито сказала Джина.

— Думаю, что больше он не явится, — с мягкой грустью ответил Адриано и улыбнулся, совсем как гипсовая старуха с такими же, как у него, искусанными губами.

Сент-Роз закрыл глаза, словно блеск очков Адриано раздражал его. Он знал, что в эту минуту в заснеженных степях России и Украины умирают советские солдаты, что американские летчики гибнут в джунглях далеких азиатских архипелагов, что евреи агонизируют в зловонных бараках лагерей смерти, и при мысли об этом ком вставал у него в горле. Все, чему его годами учили, не могло сейчас помочь ему, он чувствовал себя зажатым, стиснутым, как растение в гербарии. Он открыл глаза и устало взглянул на лица окружающих. Мужчины пили густое вино, которое он попробовал, но сейчас уже остерегался пить. Встретит ли он еще когда-нибудь Луку?

— Боже, избавь нас от лукавого, — шутливо сказала Джина, отвечая самой себе, но на деле обращаясь к Цоте, который настаивал на чем-то связанном с Мари. Чего же он хотел? Чего добивался этот толстяк? Он хотел, чтобы Мари разделась, и тогда можно будет «сравнить ее пластику с пластикой статуи» (у Цоты уже покраснели глаза, увлажнились губы, загорелся взгляд), по-настоящему оценить талант скульптора и выяснить наконец, приукрасил он свою модель или нет.

Мари, сидевшая в кресле, пожала плечами, давая тем самым понять, что она такое предложение находит абсурдным.

— А почему бы и нет? — спросил Тавера, явно раздраженный ее отказом: — Для Фило ты же раздевалась! Почему ты не хочешь сделать это для нас?

— А почему бы тогда не раздеться в воскресенье для верующих на площади Святого Петра?

— Не говори ерунды! — буркнул Цота, нахмурившись. — Почти в таком же виде ты ходишь на пляж купаться. Зато мы могли бы сравнить.

— Ни за что! — сказала она, не повышая голоса.

— В таком случае я сам тебя раздену!