Одолень-трава
Шрифт:
Выходя из подземелья наверх, Викентий Викентьевич только теперь обратил внимание на каменные ступени, по которым поднимался, и не сразу понял, что видит, может, самое интересное, самое важное из всего, что здесь можно было увидеть. Что гробницы, многое ли они могут сказать! А вот ступени говорили. И каким выразительным, каким красноречивым, оказывается, может быть, язык мертвого камня! В каждую ступеньку на всю середину были влиты новые окрайки — они были немного потемней и выделялись на светло-сером старом камне.
Чтобы сносилось дерево и то надо долго и много по нему ходить. Сколько же, сколько тысяч — да нет, какие там тысячи! — сколько миллионов людей должны были прийти на поклон великому немцу, чтобы стереть, сточить край каменных ступеней!
И сейчас у могил Гёте и Шиллера, у подножия их белых скульптурных портретов — цветы, цветы. На одном из венков крупно по-русски: «Великим гуманистам и мыслителям».
Веймар небольшой городок, а памятных мест в нем на целую столицу. Недалеко от дома Гёте — дом Шиллера. Прошел одну улицу, другую — дом Баха. А вон издали мемориальная доска на доме, в котором живал Франц Лист. Средневековый собор, в котором проповедовал Мартин Лютер…
И чем ближе Викентий Викентьевич знакомился с этим тихим милым городом, тем больше проникался не только ощущением старины, истории, но и ощущением поэзии, высокой человеческой мысли.
А нынче вместе со своим немецким знакомцем они едут в окрестности города.
Веймар — древний центр Тюрингии, а про Тюрингию немцы любят говорить, что она — зеленое сердце Германии.
Могучие леса, глухие дубравы начинаются сразу же за городом и склонами пологих холмов, долинами рек уходят за горизонт. В просветах — поля, деревни, а за ними опять леса, леса. Особенно много в здешних лесах бука; и там и сям по обочинам дороги видны стройные гиганты с гладкой зелено-красноватой корой.
Сначала заехали в Бельведер — загородный архитектурный ансамбль XVIII века, со вкусом, если не сказать с блеском, вписанный в окружающее его со всех сторон зеленое лесное царство. А еще придавало всему этому месту особую прелесть, что отсюда, с возвышенности, открывался чудесный вид на окрестные поля и леса, на живописно разбросанные селения.
Из Бельведера поехали в Буковый лес.
Разговор в машине велся все больше о делах и событиях давно минувших дней, о людях, которые ездили этими лесными дорогами сто, а то и двести лет назад. Потому, может быть, и несколько неожиданным показался резкий переход в нынешний день, когда его коллега-историк сказал:
— Приехали.
Они вышли из машины. Но что это? Обширный пологий склон очищен от леса, и по нему — ровные, как на чертеже, ряды длинных бараков. Чуть в стороне от бараков — капитальные кирпичные здания, над одним из них — высокая заводская труба. Что за странный завод, и зачем вся территория, на которой он стоит, обнесена колючей проволокой? И что за непонятная зловещая надпись над входными чугунными воротами: «Каждому — свое».
Кто не слышал о Бухенвальде?! И Викентий Викентьевич, конечно же, и читал и слышал о том, что фашистами в окрестностях Веймара был построен огромный концентрационный лагерь. Но читать и слышать, оказывается, одно, а видеть своими глазами — другое. А еще и то, может, имело значение, что когда ученый-историк упомянул про Буковый лес, то Викентий Викентьевич за разговором не придал этому названию его второго страшного смысла, поскольку Бухенвальд по-немецки именно и есть не что иное, как Буковый лес. И вот теперь он стоял на бетонированной площадке перед входом в этот странный, страшный лес. Стоял ошеломленный и словно бы придавленный геометрической четкостью этого тоже в общем-то своеобразного архитектурного ансамбля. Особенно бессмысленным и отталкивающим он выглядел после только что виденного Бельведера. Век восемнадцатый и век двадцатый…
«Каждому — свое»…
На территории лагеря применялась изощренная система наказаний. Среди них было и такое: провинившихся запрягали в огромный, груженный камнями ящик на двух колесах и заставляли бегом возить его взад-вперед по центральной дорожке лагеря. Кто бежал недостаточно быстро, тех подгоняли кнутом. Кажется, это называлось русской тройкой или что-то в этом роде…
И в крематории — это, конечно, над ним возвышалась огромная кирпичная труба — Викентия Викентьевича больше всего поразила четкая, точно продуманная планировка «цехов», дотошная продуманность всего конвейера смерти. Сюда складывали одежду, а сюда — обувь; сюда — волосы, а сюда — челюсти… И не просто как-то там примитивно кидали в гудящие, поставленные в ряд печи, а задвигали в этаком металлическом цилиндре по семь человек. И чтобы лучше горело — к печам было подведено дутье… Не как-нибудь, а все по науке. Ведь не какие-то варвары проектировали и строили эти печи — и то и другое делали высокообразованные ученые люди… Кирпичи пода в печах прогорели, а длинные железные кочерги, лежащие рядом с печами, погнуты — видно, много было работы…
Викентий Викентьевич не помнил, как выбрался из крематория на волю, очнулся он уже где-то около бараков.
«Как же так? — спрашивал он себя. — Как же так? Зачем же тогда Гёте писал своего «Фауста»? Зачем Жуковский приезжал к нему и они говорили о силе человеческого духа, о высоком назначении человека?.. И, оказывается, никакой не мудрец этот Гёте, а старый наивный чудак, всю свою жизнь искавший смысла жизни, чудак, веривший в силу разума. Какой он мудрец, если его потомки — и не такие уж дальние, всего-навсего внуки или правнуки — через сто лет грохнут по европейскому столу кулаком и скажут: вот она, сила, а все остальное пустая болтовня! «Фауст»? Человеческая культура? «Когда я слышу слово «культура», моя рука тянется к пистолету». Эти слова скажет не какой-нибудь темный вандал, нет, устами своего героя так скажет — ирония судьбы! — сам президент поэтической академии…»
Как историк Викентий Викентьевич привык обязательно анализировать и объяснять самые разные факты и события. Но как, как объяснить все это?!
На территории лагеря благодарные и, конечно же, просвещенные потомки в эсэсовских мундирах сохранили дерево, под которым когда-то любил сидеть Гёте. (Ах, как это трогательно! Возможно даже, что они и сами были не прочь в свободное от служебных дел время посидеть под тем деревом и почитать стихи поэта.) Только как это совместить: дерево, под которым любил сидеть великий человеколюбец, а рядом бараки, построенные специально для того, чтобы человек в них забыл о своем человеческом достоинстве, рядом печи, в которых человека сжигали живьем?!
Наверное, и в любом другом месте такое выглядело бы одинаково чудовищным. Викентию Викентьевичу же особенно чудовищным все это казалось именно здесь, в самой близкой близости от города поэтов и мыслителей, — вон, пройди склоном взгорья и увидишь в зеленой котловине Веймар…
По возвращении в Веймар Викентий Викентьевич опять долго бродил по городу. Но прежнее безмятежное состояние, когда все им виденное воспринималось как бы сквозь розовую дымку времени, к нему уже больше не вернулось. Он пытался опять уйти в прошлое, припоминал одно, другое, связанное с этим городом, а перед глазами вдруг вставало дерево, под которым любил сидеть Гёте, а рядом — огромная заводская труба…
И это, пожалуй, хорошо, что завтра он уедет отсюда. Новые города — новые впечатления.
Новые города — новые впечатления. Однако первый же после Веймара город — Лейпциг как бы снова вернул мысли Викентия Викентьевича на старый круг.
На окраине города высится огромный памятник Битвы народов. Недалеко от памятника — русская церковь. Как гласит надпись на ее фасаде, она тоже «основана в память русских воинов на поле сражения под Лейпцигом 5—8 октября 1813 года живот свой положивших». На Бородинском поле Россия надломила хребет французской армии, и лишь жалким остаткам ее удалось убраться восвояси. Оказалось, что этого мало. Через год Бонапарт снова соберет войско и снова будет разбит здесь, под Лейпцигом. Считается, что разбит он союзными войсками. Но — странная вещь! — вроде бы не под Москвой дело было, а в глубине Европы, однако же русских и в этой битве живот положило больше, чем всех союзников, вместе взятых…
Пройдет немногим более сотни лет — и новый Бонапарт подомнет под себя Европу и устремится на Россию. И опять Россия не только устоит сама, но и спасет Европу.
Но сколько, сколько раз это может повторяться?! Когда же наконец восторжествует на земле мир и братство народов?!
Сколько произнесено проклятий войнам! Сколько потрачено дорогой гербовой бумаги на мирные договоры! И царские дворы раньше роднились семьями тоже ведь небось в расчете на мир и согласие между своими народами. А войны между тем продолжались. Войны продолжаются…