Чтение онлайн

А «освобождение» Эстонии нами в 44-м они запомнили накрепко, на всю жизнь. Наш хозяин, о котором уже говорилось, советских фильмов ни по телевизору, ни в клубе не смотрел никогда. Моя близкая подруга, чуть постарше меня, родившаяся в старообрядческой семье в Эстонии, воспитанная на русской культуре, любившая Россию, но не Советы, рассказывала про военные годы: если видишь на улице немецкого солдата, можно спокойно идти дальше; если советского — лучше не попадаться на глаза.

Вспоминая Кясму, нельзя не упомянуть об А.И.Цветаевой, жившей там много лет одновременно с нами и бывшей, в некотором роде одной из достопримечательностей заповедного уголка. В любую погоду, облаченная во все имеющиеся в наличии плащи, в шляпе или панаме, она в свои 70 и 80 лет метеором проносилась по поселку на почту или к друзьям, минуя за ненадобностью магазин, так как питалась в основном сырой гречневой крупой. Заглянув к нам и не застав дома, она оставляла записки примерно такого содержания: «… зайду завтра или послезавтра между шестью и девятью вечера». Если у нее не оказывалось с собой бумаги (с карандашом не расставалась никогда), она писала на пожелтевшем листе фикуса, стоявшего на террасе.

Это была былинка, но из стали. На вопрос: «Устали после поезда?» — «Не я же его тащила, а он меня» — недоумевала она. Рассказывая, что старшая внучка просит прописать ее к себе в качестве опекуна, возмущалась: как я могу говорить, что нуждаюсь в опеке, если зимой в хорошую погоду катаюсь на беговых коньках!» Так воспитывали в немецких пансионах, заставляя вставать в пять утра, обливаться ледяной водой и держа впроголодь.

Ригористична она была во всем. Однажды вечером мы заторопились из гостей, боясь пропустить закат. Услышав, что мы ходим любоваться им ежедневно, А.И. пришла в ужас: «Каждый день смотреть закат, да так его возненавидеть можно!» Как-то она разглядела у меня на груди гранатовый крестик. «Это что, мода?!», — грозно и сурово спросила А.И. Кипя по поводу «Лолиты», она считала, что Набокова надо расстрелять за растление несовершеннолетних. «Но это не он, а его герой», — возразили ей. — «Тем хуже», — с гневом заключила А.И.

Перед первой поездкой в Кясму меня принимали в групком московских литераторов. Представив список «трудов» и принеся книги с переводами, чтобы комиссия могла с ними заранее ознакомиться, оставалось решить, что надеть, отправляясь в Гослит, где происходила церемония, так чтобы «понравиться мужчинам и не вызвать зависти у баб», — неписаный закон тех лет, которого неизменно придерживались многие жен- 1ЦИНЫ. О нем давно позабыли. Теперь дамы и девицы и в менее и в более важных случаях делают все возможное и невозможное, дабы разить мужиков наповал, прибегая даже к помощи «стилистов», которые, как уверяют, способны творить чудеса и превращать дурнушек в красавиц, не заботясь о том, какие чувства могут кипеть в душах представительниц того же пола, не сумевших стать красотками.

Одновременно со мной принимали В.Козового. Рассказывая свою биографию и «творческий путь», как полагалось ритуалом, он упомянул об аресте. «За что же вас посадили?» — раздалось со всех сторон. «По пятьдесят восьмой статье», — ответил Вадим в полной уверенности, что всем известно, что означает эта цифра (так оно и было). «А что это такое?» — выпучила глаза председатель секции переводчиков В.Станевич. II не от старческого маразма, — обыкновенное холуйство и мелкая подлость, без которой вдове погибшего в лагерях поэта Ю.Анисимова. да в ее-то годы, вполне можно было бы обойтись.

Почти пять лет мы с семьей прожили в Протвине. Поначалу там было всего несколько улиц со стандартными пятиэтажками прямо посреди сосен, так что ночью на стене качались тени ветвей, школа, больница, детский сад еще заканчивали, здание Института физики высоких энергий и строящийся ускоритель, вокруг которого и ради которого заваривалась вся эта каша. По поводу наименования городка шли долгие препирательства между директором института и серпуховским обкомом или райкомом. Те не соглашались на Протвино и предлагали свои, против которых восставал директор. Долгое время официально он никак не назывался, — прямо как города, у которых названия нет, а этого и на карте не было. А кому-то они снятся; я так до сих пор часто вижу его и во сне, и наяву.

Поражало полное отсутствие стариков и пожилых людей, если не считать главного инженера и его заместителя, трех бабушек, включая мою маму, и нескольких врачей и учителей, не молодых, но и не слишком старых. В этом было что-то противоестественное и нечеловеческое. Зато старухи, стекавшиеся из всех окрестных деревень в магазин, где продавался не только белый хлеб, но и масло, и сахар, и колбаса, словом, все необходимое для жизни и чего в округе и не только в округе в помине не существовало, а затем в любую погоду, по бездорожью и по обледеневшему зимой подвешенному через Протву мостику с проволокой с одной стороны, чтобы ухватиться, тащившие, перекинув их через плечо, тяжеленные мешки, — это была уже привычная и родная картина.

Московская приятельница после нашего переселения спрашивала: «Ну, как вы там у себя в «Юрятине», даже не подозревая, что рядом с нами есть деревня с таким названием.

Как и во всяком уважающем себя городе, независимо от его размеров, а особенно в спец., то есть привилегированном городке, существовала своя элита, своя иерархия. Ей (элите) в первую очередь предоставили коттеджи. Элитные жены заводили знакомства с кассиршей клуба, продавцами, в первую очередь с мясником — весьма важной персоной в поселке. Тот совершенно безвозмездно отпускал куски получше первым дамам города, а в дальнейшем, когда открылся маленький магазин, где можно было делать заказы (к тому времени с продуктами стало похуже и даже заказы были не ахти), тем же дамам из-под прилавка он доставал осетрину, всякую водоплавающую и неводоплавающую птицу и другие деликатесы. Здание магазинчика сначала предназначалось для каких-то других более важных целей, — принимать его приходила большая комиссия, в том числе и директор института, а мы наблюдали с балкона. После того как маме трудно стало много гулять, мы частенько сиживали с ней на балконе, здороваясь и переговариваясь со всеми проходившими мимо знакомыми. В лицо-то знали практически всех. Ну а более любознательные знали решительно всех и все про всех. Некоторых это раздражало и выводило из себя. Когда одному сотруднику института кассирша в магазине, видя, что он роется в бумажнике в поисках мелочи, сказала: «Не ищите, я сегодня вашей жене не додала 20 копеек», он долго не мог такое переварить и находил, что это уже слишком. В конце концов его семья вернулась в Ленинград. А мне даже нравился провинциальный стиль жизни, возможно потому, что мы не собирались там оседать навеки.

Устройство на работу жен, если они сами не были физиками или инженерами, представляло серьезную проблему. Нельзя же было до бесконечности разводить секретарш, а издательский отдел, куда их обычно пристраивали, тоже был не резиновый. Правда, когда одна бойкая жена, возмущенная отказом, отправилась в серпуховской горком и заявила, что если партия не вмешается, распадется советская семья, институт вынужден был создать для нее еще одно место.

Ускоритель строили совместно с французами. Строили вместе, но общаться с ними помимо работы не полагалось. Однажды там даже появился Помпиду и в сопровождении кортежа проехал по всем улицам (а мы опять наблюдали с балкона).

Провинция, что и говорить. Появятся в магазине французские туфли, английские сапоги или нейлоновые кофточки, английский сатин и лионский бархат, — на следующий день их можно увидеть на всех нротвинских женщинах. Приехав как-то к нам и не застав дома, один старый приятель разыскал нас в Доме культуры (ДК, как все тогда уже говорили), где мы стояли у раздевалки. Посмотрев на мои ноги и ноги нашей подруги-соседки, он удивился: «Настя, почему у Вас такие же туфли, как у Ларисы?» «Да потому, что это провинция».

А другой наш друг, Д.М.Панин, восхищался окружающей природой.

Я и вправду никогда раньше не видела такого количества ландышей, лесных колокольчиков, полян, усеянных бубенчиками и фиалками, таких разливов — «река раскинулась как море…» и столько соловьев и всяких других птиц, так что, когда город разрастался, сметая на своем пути всю эту красоту, я не однажды плакала, «как лес вырубали».

Так вот Д.М. считал, что на вопрос «Как живете», мы должны отвечать: «Как в раю». В другой раз, наблюдая, как муж, стоя на корточках в прихожей, решает с товарищем по телефону какое-то уравнение, — «Прямо, как в кино» — восторгался он.

Однако в этом райском уголке царили законы социалистического рая. Как-то мы дали нашим протвин- ским друзьям машинопись «Круга первого», не оговаривая, что имеем в виду только их, но и не предполагая, что те созовут к себе весь теоретический отдел для совместного чтения. Через два дня директор вызвал к себе мужа и сделал соответствующее внушение, потребовав, чтобы впредь он не занимался распространением самиздата. «Я же давал читать только друзьям», — объяснил муж, на что тот ответил: «Не забывай, что у твоих друзей есть жены». Пожалуй, в Москве и впрямь это не сошло бы так легко с рук.