Чтение онлайн

— Некогда было, папаша. Все дела, дела…

— Слыхали мы кое-что про это, слыхивали. Земля-то, она слухами полнится. Не вы ли это у Надеждино немцев целую кучу набили, говорят, не меньше тыщи, и машин ихних пожгли — страсть?

Огнивцев, улыбнувшись, неопределенно пожал плечами.

— Ну, извиняйте, ежели я что невпопад, — засуетился дед Евлампий. — Конешно, про того говорить не следовает… Так что извиняйте. А вот как там под Москвой? Расскажите, сделайте милость…

— Бьют фашистов под Москвой, — с готовностью ответил Огнивцев. — Наши войска уже подошли к Клину. Немцы вынуждены вести бои в этом районе в полуокружении. Вот-вот освободят этот город. А это ведь совсем близко от вас, в каких-то двадцати километрах.

— Вот это новости, вот это дела! — воскликнул дед. — Спасибо, дорогой наш, за добрые вести.

Дед увидел, что бабка стоит у печки и слушает его разговор с комиссаром, стараясь не упустить ни слова, напустился на нее:

— Ах, господи, твоя воля! Да что же ты к печке прилипла, старая? Ай не знаешь, как гостей встречают.

— Спасибо, папаша, спасибо, мамаша, — остановил Огнивцев засуетившихся стариков. — Ничего не надо. Сыты… Сейчас уходим.

— Уж не покинуть ли нас удумали, — с сомнением спросил дед Евлампий. — Иль еще что-то придумали? По глазам вижу. А вот что? Ума не приложу. Стар стал. Соображение застопорилось. Не уйти ли задумали из наших лесов? Потому и попрощаться зашли.

— Нет, папаша, не угадали. Зашли просто на минуту, как к родичам заходят. Да и куда нам без вас, без народа нашего…

— Вот то-то и оно, — удовлетворенно подтвердил хозяин дома. — Мирный люд тоже вить к войнам не беспричастный. В тысяча восемьсот двенадцатом, не то тринадцатом, как древние старики сказывали, забрел в нашу деревню отступающий полуобмороженный француз — от своей бонапарты откололся, значит. Ну, обступили его бабы с вилами, кочергами, кто с чем, и решают, что с ним делать: дубьем забить али на сук вздернуть? Тот и говорит: «Отпустите меня, за ради бога, помогите, Христа ради, домой до Франции добраться. Я, говорит, пользу вам принесу: буду всех своих потомков предупреждать, чтоб никогда не нападать на вашу страну». Ну, народ наш отходчивый. Да и лежачих бить у нас не в обычае. Покумекали бабы и отпустили. Пуще того, сказывают, одежонку какую ни на есть дали, харчишек само собой, и на торный большак вывели. Только смотри, дескать, не обмани. И что ты думаешь, видать, доехал тот французик до дому и наказал кому надо, чтоб на русских — ни-ни! Глянь, вон сколько лет прошло, а французы боле на нас не идут…

Огнивцев улыбнулся про себя, но разубеждать старика не стал. Только заметил:

— Ну, а фашистов отпускать живьем не будем. Не те люди.

— Верно, — согласился дед. — Этот враг куды как злее. Его прощать грех!

Уже провожая Огнивцева, дед Евлампий, хитро прищурив глаза, спросил:

— Надысь ваши приходили в деревню и попросили сухих березовых дровишек. А на что они вам? Уж не палить ли немца удумали?

Комиссар, не задумываясь, ответил:

— Запас сухих дров у нас кончился. Вот и решили разжиться немного на растопку. Да к тому же из березы хорошая лучина получается.

— Ну тогда, конечно…

Комиссар и его спутники сердечно поблагодарили хозяев и направились к месту встречи самолета.

Когда они пришли на поляну, работа здесь шла полным ходом: по полешку укладывались для костров дрова, вязались волокуши, протаптывались дорожки, инструктировались наблюдатели за выброской груза. Начальник штаба, собрав возле себя лыжников, что-то им объяснял. Увидев Огнивцева, доложил:

— Площадка и люди для приема грузовых парашютов готовы. Погода улучшается: утихает ветер, на небе ни облачка. Ночь будет, по всему видать, звездная, морозная. Как по заказу!

— А заказ-то чей? Наш. Нам и родная природа помогает, — обращаясь ко всем, и в шутку и всерьез сказал комиссар.

— Да-а. Ночь дюже гарна! — вздохнул рядовой Петренко. — Як у Гоголя. Тильки дивчин немае, кузнеца Вакулы, та чертяки того, що возив его в Петербург.

— А черт-то тебе зачем?

— Хе-е, «зачем»? Та я бы взнуздав его и заставил свезти меня в Берлин аж к самому косому Гитлеру.

— И что бы ты ему сделал?

— Хе-е, «што»? Найшов бы що… Мабуть, сгреб бы его за шиворот и на том же хвостатом транспорте в Москву на суд доставил…

На опушке леса под елью вспыхнул маленький костерок для обогрева. Кто-то продолжил начатый разговор:

— Ты бы, Грицко, отдал лучше того вакулова скакуна нашему Махоркину.

— Почему именно Махоркину?

— Ну, ты даешь! Гитлера, понятно, увезти тебе бы не позволила его охрана, а вот доставить Асеньку на свидание к Махоркину — это запросто. Она наверняка спит без всякой охраны.

— Так уж и без охраны, — подначивал другой балагур. — Поди-ка, оставь такую одну, без присмотра. В тылу, брат, тоже есть хваты, будь здоров. Там и дед Тарас с дубинкой караулит и маманя глаз с нее не спускает. Да плюс в будке барбос на страже… Шалишь, брат. Туда и сам бес не проскочит. Зорко берегут невесту для товарища Махоркина. Он у нас видный человек. Герой…

Махоркин слышал все это. Он был неподалеку от огня, только ему близко места не хватило, пришлось сесть чуть в сторонке, на пенек. Вступать в шутливую перепалку ему что-то сегодня никак не хотелось. К тому же слова «он у нас видный человек» больно царапнули душу. Уже подначивать начинают, намекают, что кроме трепа толку от него не жди. Ишь ты: «видный человек», «герой». Десять дней в тылу немцев, а ничего особенного совершить и не удалось. А от него этого ждали. Как же «видный человек», первый трепач в отряде. Нет, не везет да и только…

И вспомнились ему проводы в армию. Мать, конечно, плачет — заливается в три ручья, отец покряхтывает да украдкой вытирает глаза. А дед Еремей — тот как петушок клюнувший, бородкой трясет, гудит, как шмель: «Не посрами, говорит, махоркинский род. У нас, говорит, все мужики ухорезы. Я, говорит, вон к бабке твоей с двумя Георгиями пришел. Куда ей супротив меня устоять было — кавалер! И ты, говорит, какую-никакую награду, а заслужи». Вот так-то… А ты? Уже и вышучивают тебя…

И невдомек было Махоркину подумать, что даже само его пребывание во вражеском тылу, не говоря об участии в боевых действиях отряда, уже является подвигом. Скажи ему кто это, рассмеялся бы в ответ боец: «Подумаешь — подвиг! Один я такой, что ли?! Вот часового снять, склад рвануть, «языка» взять — это дело для стоящего мужика. А в гурте ходить каждый может…»

Разговор у костра, как на ветру дым. То туда повернет, то сюда. Начали было о Махоркине, а он не отозвался и тут же о нем забыли. О другом повели речь — о шашлыках и жареных курах, молочных поросятах с хренком. Однако этот разговор тут же кто-то сердитым голосом заглушил. Нечего, дескать, такими рассказами аппетит дразнить. И верно, нечего. Сухарик бы ржаной сжевать да кружкой крутого кипяточка запить — это по существу бы.

Об одежде фрицев повели речь. Кто-то даже чуть ли не пожалел солдат противника:

— Как же это фюрер тот — совсем дурак, что ли, — двинул в Россию армию в легоньких шинелишках и мундирчиках, ветром подбитых. Интересно, на что он надеялся?

— Как на что? На блицкриг — на окончание войны до наступления зимы.

— И не только на это.

— А на что же еще?

— Знамо на что. Если придется воевать зимой, фашист рассчитывал на овчинную шубу твоей невесты. Снял бы с ее плеч и потопал дальше на Урал.

— А кляп в горле он не хотел?

— То-то и оно, не хотел и не думал, что так будет. Сказывают, в одном селе под Москвой молодайка, с какой фашист шубу снял и надсмеялся над ней, целую их шайку в избе спалила.