Чтение онлайн

Шум боя нарастал, ширился. Старик, находившийся рядом с командиром, возбужденно кричал:

— Под корень их! Под корень руби, ребятки! Ни одного не оставляй, ни одного, ради бога. Не давай им утечь из деревни, а то вернутся — всех перебьют.

Шевченко, услышавшего последние слова Иванушкина, словно током ударило: про арттягачи-то забыли. Ах, шил нас черт черными нитками. Укатят ведь на машинах.

— Комиссар! — воскликнул он. — Тягачи, горючка…

Тотчас понял Огнивцев, что надо делать. Мгновенно собрал находившихся поблизости бойцов:

— За мной! К тягачам, складу горючего! Живо! Скорей!!!

Руководя боем, с замиранием сердца поглядывал Шевченко в сторону, куда метнулся с группой бойцов комиссар. С досады за оплошность дважды срывал с головы шапку, комкая ее, бил по снегу, беззвучно ругался самыми страшными ругательствами. И как же он забыл о транспорте?! Как?! Не было же случая такого…

Но вот на окраине, где чернело самое большое горбатое здание деревни, беззвучно взметнулся огромный столб огня. В небо взвились обломки балок, куски досок, кровельного железа. И грянул могучий взрыв. Засвистало, затрещало буйное пламя, взвились ввысь жирные слоистые клубы дыма.

Шевченко с облегчением вытер шапкой мокрое от холодного пота лицо:

— Спасибо, комиссар! Дорогой ты мой человек! Только бы ты живым остался…

Каждый раз после ночного боя Шевченко становился где-либо на главной лыжне отхода и пропускал молчаливые, но возбужденные, разгоряченные боем цепочки бойцов. Он никогда не отходил первым. Великая ответственность за человека-бойца неугасимо горела в его сердце. Это было известно каждому и его приказ «не оставлять на поле боя ни одного раненого или убитого» выполнялся неукоснительно. Командиры взводов знали, что в пункте сбора капитан строго спросит за каждого бойца и, если кого-то нет, заставит вернуться и разыскать. Но коль уже никак нельзя — даст задание связаться с населением, партизанами, но добьется, чтобы никто не исчез бесследно.

Вот и теперь Шевченко стоял у тропы и цепким взглядом ощупывал проходившие колоннами по одному взводы. Первыми шли шкарбановцы, оживленные, окрыленные боевым успехом. Пропустив замыкающего цепочку бойца, помощник командира взвода Степанов, вскинув руку к ушанке, на радостях не по-уставному доложил:

— У нас полный порядок! Всыпали гадам по первое число. Задача решена.

— Спасибо! Молодцы! Следуйте к сенному. Он недалеко.

— Есть!

С небольшим интервалом двигался взвод Брандукова. Тут тоже было все благополучно, без потерь, хотя сам Брандуков был чем-то недоволен. Однако он твердо доложил, что приказ выполнен.

Дрогнуло сердце с появлением алексеевцев. Первыми тяжело шли бойцы с волокушами. Сколько уже приходилось Шевченко видеть убитых и раненых в походе под Велиж, но не мог он без жгучей душевной боли видеть своих боевых друзей, затихших навек, страдающих от тяжких ран. Не мог и отрешиться от чувства вины перед ними. Может быть, не все он до конца продумал перед боем, чего-то не учел, что и повлекло за собой потери, которых, вероятно, можно было избежать. Умом Шевченко понимал, что жертвы в боях неизбежны, но все его естество не могло, не хотело примириться с этой трагической неизбежностью. Может, потому он и не думал о возможности собственной гибели и порой без особой необходимости лез в самое пекло боя, словно бы бросая вызов смерти.

Как-то на этот счет у Шевченко состоялся крутой разговор с Огнивцевым. Всегда выдержанный, не по-военному деликатный комиссар был в тот раз непримиримо суровым и резким.

— И командир ты для меня, и друг задушевный, — зло говорил Огнивцев. — Но я сейчас разговариваю не как с командиром и другом, а как комиссар, полномочный представитель Военного совета в отряде с коммунистом. Чего ты лезешь на рожон, будто перед кем-то демонстрируешь свою храбрость, словно доказать кому-то что-то хочешь. Бойцы знают тебя, убеждены, что ты не трус. А ты словно красуешься перед ними и перед собой своим презрением к смерти… Подожди, я не все сказал, — решительным жестом остановил комиссар Шевченко. — Ты забываешь, что сейчас твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты получил ответственнейшую боевую задачу и изволь ее выполнить во что бы то ни стало. А ты как будто пытаешься дезертировать от своего долга… на тот свет.

— Ну, ты говори, да не заговаривайся, комиссар, — с угрозой проговорил капитан.

— Ты меня не пугай, командир. Я могу согласиться с любым твоим приказом, если он на пользу делу, но по-дурацки погибнуть тебе не позволю. Я за тебя поручился перед членами Военного совета фронта Булганиным и Лестевым и не хочу об этом сожалеть.

— Что-то ты мне раньше не говорил об этом, — обескураженно проговорил Шевченко.

— А это вовсе и не обязательно, — хмуро сказал комиссар и категорически отказался отвечать на все вопросы Шевченко по этому поводу.

И понял капитан тогда, что ограждает его комиссар от излишних душевных терзаний по поводу незаслуженных подозрений к нему со стороны больших начальников, как сыну бывшего «лишенца», едва ли не «врага народа».

Теплая волна любви и признательности к другу прокатилась по сердцу Шевченко. Не принято было между ними изливаться друг перед другом в словах признательности. И только крепким рукопожатием ответил командир своему комиссару. Да и вывод сделал. Стал осмотрительнее, расчетливее, не рисковал уже без крайней нужды.

А вот отношения своего к гибели товарищей изменить не мог. Вот и сейчас спросил с душевной болью:

— Кто?

— Сержант Кузнецов и рядовой Курочкин.

— Двое убитых, трое раненых, товарищ капитан, — доложил шедший последним Алексеев.

— Где комиссар?

— Комиссара не видел, товарищ командир. Он был не с нами.

Еще пуще сдавила боль сердце командира. Комиссара не видели. «Он не с нами» — резанули душу слова. Где же он? Что с ним?

— Ординарец где? Где ординарец комиссара? — крикнул Шевченко.

— Ординарца тоже не видел.

— Алексеев, разыскать комиссара отряда. Берите двух бойцов и немедленно назад к складу горючего. Отряду остановиться!

Лес приглушенно и, казалось, опечаленно молчал. Только от деревни доносилась трескотня горящих построек и тоскливый вой собаки.

За елочками раздался скрип лыж и бодрый родной голос:

— Кого собираетесь искать? Если нас, то не надо. Все живы и даже невредимы.

Ну конечно же, то был комиссар. И его ординарец, и четыре бойца. Маскхалаты на них чернели, как будто разведчики только что пролезли сквозь давно нечищеную печную трубу.

Шевченко обнял комиссара:

— Ну, дьявол! Вот, чертяка, напугал! Ну рассказывай, выкладывай, что и как, почему задержался?

— Да что рассказывать? Вовремя спохватились. Ты как чувствовал. Оставшиеся в живых фрицы кинулись к машинам. Еще несколько минут и укатили бы. Но мы вовремя подоспели. Ну, постреляли чуток, бочки с горючкой покатали, какие к машинам, какие к боеприпасам. Шваркнули по ним зажигательными и чуть сами не поджарились. Пока то да се, пообчистились малость… — комиссар шутил, но явно что-то не договаривал.