Чтение онлайн

Дневной суточный паек бойца к этому времени составлял: 25 граммов сухарей, 12 граммов крупы, 5 граммов сахара.

Если иметь в виду положение нашей дивизии после 12 ноября, то оно хотя и скупо, зато точно обрисовано в воспоминаниях командира 62-й армии В. И. Чуйкова: «Теперь перед нами встала задача оказать помощь дивизии Людникова, оторванной от главных сил армии. Ее положение стало очень тяжелым: она была зажата противником с севера, с запада и с юга, а с востока отрезана Волгой. Пошел сплошной лед.

Подвоз боеприпасов, продовольствия, вывоз раненых производились с перебоями, промежутками в двое-трое суток» [15] .

В. И. Чуйков пишет затем о поведении командования 138-й дивизии и отдает дань его выдержке, спокойствию, уверенности.

Оборона Сталинграда — большого промышленного города и важного узла коммуникаций — составляет ценнейший вклад в историю военного искусства.

Враг вынужден был признать, что в Сталинграде он встретился с совершенно новыми и невиданными им до сего времени формами борьбы. 14 ноября 1942 г. газета «Берлинер борзенцейтунг» (официоз фашистской партии) писала: «…борьба мирового значения, происходящая вокруг Сталинграда, оказалась огромным, решающим сражением. Впервые в истории современный город удерживается войсками до разрушения последней стены. Но этот противник не жалеет собственный город… Наше наступление, несмотря на численное превосходство, не ведет к успеху».

Продолжая свое повествование, считаю своим долгом рассказать еще о тех, кто сражался в заводском районе. И в первую очередь — о наших солдатах и сержантах.

Есть слово, которое о многом напоминает ветеранам 138-й дивизии, короткое и звучное слово — «Ролик».

Представьте себе глубокий овраг, раструбом выходящий к Волге. Его суглинистые стены круты. По самому верху оврага — огневые точки, блиндаж, позади — глубокая траншея, ведущая в глубь немецкой обороны. Гитлеровцы наверху, а под ними, в нишах двух отвесных стен оврага, засели четыре наших бойца — по два в каждой нише. Это связисты промежуточной телефонной станции линии связи «армия — дивизия». Их позывной — «Ролик». Приказа на отход «Ролик» не получил и действовал, поддерживая одностороннюю связь. Провод, соединявший нас со штабом армии и с дивизией Горишного, противник порвал.

Старшему на «Ролике», младшему сержанту Кузьминскому, подчинялись три бойца — Ветошкин, Колосовский и Харазия.

Фамилии четырех связистов начертаны на обелиске «Ролика», который установлен в нижнем парке завода «Баррикады», у самого обрыва правого берега Волги.

Мемориальная доска на берегу Волги.

За что четырем солдатам такая честь?

Когда на левом фланге дивизии противник вышел к Волге, Кузьминский связался с нами по телефону и сообщил, что видит фашистов, стреляет по ним и к берегу не подпускает. А немцы были не в силах выкурить «Ролик» из ниш. Попробовали даже опустить на наших связистов взрывчатку, но Кузьминский и его бойцы срезали веревку огнем автоматов, и взрывчатка, пролетев мимо, никому не причинила вреда.

Кузьминский бодро говорил:

— Нам нужны патроны да харчи. «Ролик» будет оборонять занятые позиции!

Один из связистов пробивался ночью в штаб дивизии, получал необходимые запасы патронов и продовольствия и возвращался к себе. Для «Ролика» даже в трудные для нас дни со снабжением мы не жалели патронов и продуктов. У «Ролика» нас разъединили с соседней дивизией, а «Ролик» соединил нас с нею. Сорок дней и ночей выдерживали четыре связиста необычайную осаду, и их пример воодушевлял всех бойцов дивизии. Когда «Ролик» замолкал, на душе становилось тревожно, но опять слышалась стрельба из расщелины оврага, и наши солдаты радовались:

— «Ролик» не сдался! «Ролик» стреляет! «Ролик» ведет бой!

А. С. Колосовский — телефонист «Ролика».

Картину, подобную той, что нарисована в поэме А. Твардовского «Василий Теркин», мы наблюдали не раз. А сейчас, двадцать восемь лет спустя, ветераны 138-й Краснознаменной стрелковой дивизии склоняют поседевшие головы перед светлой памятью солдат-понтонеров и моряков Волжской военной флотилии. Переправляя нам грузы на рыбацких лодках и на бронекатерах, они знали, на что идут.

Ночью на острове Зайцевский была построена рота понтонеров, и ее командир, капитан Кориков, вызвал добровольцев-гребцов на двадцать пять рыбацких лодок, до предела нагруженных боеприпасами и продовольствием для защитников «Баррикад». Добровольцев оказалось больше, чем требовалось.

Понтонеры притащили нагруженные лодки из глубины острова Зайцевский к урезу воды.

Понтонеры знали наши сигналы. По команде подполковника Тычинского заговорила артиллерия. Обнаружив движение лодок, противник тоже открыл заградительный артиллерийский огонь. С высокого правого берега мы увидели, как сквозь битый лед, взрываемый снарядами противника, лодки пробиваются к нашему берегу. Но через несколько минут мы с великой болью провожали взглядом эти лодки, плывшие от нас по течению вниз, к Бекетовке. Там их перехватывали понтонеры соседней армии генерала М. С. Шумилова. Там хоронили мертвых гребцов и оказывали помощь их раненым товарищам.

Только шесть лодок из двадцати пяти прорвались к полосе реки, не простреливаемой пулеметным огнем врага, и причалили к нашему берегу.

Все работники штаба дивизии участвуют в разгрузке этих лодок. Наш берег подвергался сильному обстрелу вражеских минометов. Надо было спасать то, что еще можно было спасти, и люди бросались в самую гущу разрывов.

«Переправа, переправа! Берег левый, берег правый…»

Много после той ночи было переправ: на лодках, потом на бронекатерах, и ни одна из них не обошлась без жертв. Были убиты руководившие разгрузкой бронекатеров майор К. Рутковский, капитан П. Гулько и ординарец подполковника Шубы рядовой Кочерга. Они погибли ради того, чтобы продолжал сражаться истерзанный, искромсанный снарядами и авиабомбами небольшой участок земли на «Баррикадах».

Летчики, мастера ночных рейсов на трудягах ПО-2, тоже пытались помочь защитникам «Баррикад». Они сбрасывали нам мешки с патронами, сухарями. Но уж до того была мала наша земля, что мешки попадали в расположение неприятеля или в Волгу. А из тех мешков, что доставались нам, мы извлекали патроны с изъянами: они деформировались при ударе о землю.

Атаки противника не прекращались, каждый день дивизия теряла бойцов и командиров, а пополнение не прибывало.

Больше всего тревожило нас состояние раненых. Их было около четырехсот (почти столько, сколько имелось активных штыков на переднем крае), а помочь им мы ничем пока не могли.

Однажды пришла ко мне медсестра штаба дивизии Серафима Озерова, жена командира роты связи. Один глаз у Озеровой был закрыт повязкой (ранило на переправе осколком мины), а в другом стояли слезы. «Ну, — думаю, — опять станет умолять, чтобы не отправляли ее в тыл, не разлучали с дивизией, с мужем». Но медсестра заговорила о другом: настойчиво просила меня найти время и пойти в землянку к раненым, пока те не разбежались.

— Куда они могут разбежаться? — удивился я.

— Не знаю… Только меня слушать не хотят, к себе не подпускают и требуют: «Приведи комдива!».

С Озеровой мы прошли в огромную землянку. Легкораненые ухаживали за теми, которые недвижно лежали на земле, прикрытые шинелями. Даже при тусклом свете коптилки заметна грязь на бинтах. У нас нет достаточного количества перевязочного материала, нет медикаментов, не хватает продуктов питания. Раненые получают ту же голодную норму, что и здоровые. Тягостное зрелище… Но жалобам здесь нет места. Поздоровавшись, я спросил:

— Как самочувствие, что интересует вас, товарищи солдаты?

Раздались голоса: