Чтение онлайн

И поскольку он чувствовал себя в этот вечер воплощением самой любезности, что было редким для него состоянием, то решил сменить тему разговора, обращаясь к дочери:

— А кстати, как поживает твой муж и где он?

Бланш разделяла странную судьбу, с фатальной неизбежностью выпадавшую на долю женщин этой семьи. Будучи замужем, она жила в одиночестве. Господин де Ранконь командовал корветом под началом адмирала Курбе.

— Я думаю, в морях Китая. Он в восторге от своего корабля, своей команды, своей профессии…

И она добавила с некоторым вызовом и достоинством дочери своего отца:

— Разве это столь уж существенно?

Отец любил ее и за то, что она могла постоять за себя.

— А как же? — настаивал он полушутя-полусерьезно. — У каждого мужчины свой талант. Бесполезно, да и опасно им перечить. Но я восхищен твоим терпением. Когда он возвращается?

— Весной, его не было три года.

— Уверяю тебя, разлуки полезны для любви!

— Возможно.

Внезапно он понял всю бестактность и неуместность своих слов и положил свою руку на руку жены, которая поспешно начала расспрашивать его о сломавшейся в дороге оси. Он с радостью подхватил тему и с мальчишеским пылом поведал обо всех обстоятельствах и подробностях происшествия, попенял на свою невезучесть, на глупость деревенского кузнеца, приправляя свой рассказ смешными домыслами и словечками из местного жаргона. Затем разговор вновь-повернул на другое, говорили о друзьях, соседях: Жак де Фонкер женился и устроил пышную свадьбу, пригласил всех помещиков запада, чтобы они полюбовались его прекрасным завоеванием по имени Диана: на десерт трубили что было мочи в рог. У бедного Сериса осталось только шесть собак вместо семи. Иоахим де Шаблен попал в затруднительное положение со своим внуком, Блезом: он его препоручил, после затяжной войны, братству Фрер-Катре-Бра. Тетка Аделина де Боревуар упала с лошади (в семьдесят пять лет «явных»), ей оставалось только преставиться, но, проведя всего лишь неделю в постели, она появилась на людях: треуголка на лбу, охотничий рог через плечо, и скоро ее старые кости уже барабанили в спину жеребца с живостью «настоящего пороха», как говаривали здесь, Белланды построили галерею, чтобы давать балы, и теперь их замок открыт столько дней, сколько их в году.

— И даже в високосном, — сказал малышка Ранконь, гордясь своими новейшими познаниями.

Следуя принятому церемониалу, все перешли в гостиную. Господин де Катрелис сел радом со своей женой на обитый золотой парчой диван. За ним в золоченых рамах выстроились его предки. Перед ним его дети и внуки, его настоящее и будущее.

«Эта порода не скоро вымрет! — с лукавым довольством сказал себе мысленно он. — И здесь ведь еще не все Катрелисы».

Анри разливал ликер. Бланш села за пианино.

— Ах! — сказал господин де Катрелис. — До чего же хорошо бывает иногда в собственной семье!

Жанна перестала улыбаться.

Кюре в Муйероне был выдающейся личностью! В то время, предшествовавшее отделению церкви от государства, выбрав для себя карьеру сельского священника, а это была известная ступенька на лестнице общественного положения, он буквально на следующий день стал сотрапезником помещиков своего прихода, вел себя с ними запанибрата и почти ничем, во всяком случае, по внешнему виду от них не отличался. Но так только казалось, ибо имелось между ними одно существенное отличие: священник Муйеронской церкви не был человеком, который тешит себя иллюзиями! Представитель короля королей в этом закоулке планеты, он просто считал как бы своим долгом окружить себя такой же пышностью, как и местное дворянство. Для того чтобы «поддержать свое положение в обществе», он носился с оригинальной идеей нарядить своего ризничего дворецким. По недостатку средств, ибо скупость в нем постоянно боролась с тщеславием, он заставил обшить свою старую сутану желтым шнуром. Люди шли к нему издалека, чтобы увидеть эту чудную сутану-ливрею, украшенную огромными лапами погон, найденных на каком-то чердаке! Это была, так сказать, местная достопримечательность, но не единственная. Ризничий был богат не более своего настоятеля. Бывший моряк дальнего плавания, выставлявший напоказ хвост своих жидких волос, перевязанных кожаным ремешком, он носил в левом ухе огромное кольцо из позолоченной меди. Конечно, ему дали прозвище Кадет-Руссель и про него пели:

Но это были еще не все его странности. Исполняя роль певчего, он так громко читал молитвы, словно приставлял ко рту корабельный рупор. И у прихожан от этого громыхания раскалывались головы, а со стен церкви сваливались иконы. Наконец, он выпросил себе еще одну должность, которую, впрочем, выполнял в наилучшей, но очень своеобразной манере. Одной рукой он протягивал деревянную плошку для пожертвований, из последних сил потрясая мелочью, скопившейся в ней, а другой — дарохранительницу. Представ перед прихожанами в таком виде, он предлагал им сделать пожертвования. Они поступали — крышка все время хлопала, — но весьма скупые. Так проходила каждая месса в Муйероне. Прихожане Муйеронской церкви не были настолько набожны, чтобы это их задевало, и потом, они постепенно привыкли к своему ризничему. Только случайно попавший в собор человек несколько терялся, оглушенный раскатами этого голоса и смущенный контрастом между благородными манерами и важными жестами священника и ухищрениями его помощника. Иногда ризничий вкладывал в службу столько усилий, что даже начинал задыхаться. Тогда можно было заметить, что в его широко открытом рту остатки зубов располагаются в шахматном порядке. Говорили, что задыхается он по причине отсутствия зубов. Выходя из алтаря, он подпрыгивал в центральном проходе так, как будто убегал от большой опасности, а в колокол он звонил с такой яростью, словно бил в набат при пожаре. Во время своих инспекций сельских приходов епископ откладывал, насколько это было возможно, свой визит в Муйерон; злые языки разносили слухи о том, что перед началом службы он всегда затыкал свои уши ватой. Как-то господин кюре получил от доброжелателей «Послание в епархию», в котором содержалось требование приструнить ризничего. Однако он так держался за своего помощника и ему так нравилась собственная выдумка с сутаной, что это письменное недовольство никак его не задело.

Церковь была переполнена. Невозможно было даже закрыть дверь. Множество зубчатых по краям чепчиков, одеяний из черного сукна, застегнутых до самого подбородка, лиц, любопытных взглядов! На службу явились не только местные прихожане, но и верующие из других приходов — все пришли посмотреть на господина де Катрелиса! Провинция так уж устроена: мельчайшее событие в ней становится тут же известно, все служит предлогом отправиться куда-нибудь и развлечься, а приезд господина де Катрелиса был, конечно же, очень весомым поводом для этого. У слухов есть крылья. Они считаются невидимыми, но сотни острых глаз улавливают их очертания, прослеживают их путь. Под действием эйфории от момента кто-то высказывает какое-то безобидное суждение, оно перелетает от одного к другому, обрастает подробностями, искажается. Разумеется, особенно большой интерес у людей вызывают участники событий, попавших хотя бы однажды в поле их зрения. Не прошло и двух дней, как стало известно, что пресловутый «бешеный охотник», «чудак», «охотник-егермейстер» оставил свой «беспорядочный образ жизни» и окончательно поселился в Бопюи. Относительно причины этой перемены было высказано множество предположений, из которых самым распространенным выводом было то, что «Эспри де Луп» [11] «состарился». Он был слишком горд, чтобы жаловаться, даже если раны были серьезные, получил немало разных ран, но рассказал о том, как все это было, только много лет спустя.

Вот так, без всякой злобы, а скорее из чистого любопытства и даже из симпатии к человеку и складывается общественное мнение о нем. Но сколько же неуемного любопытства надо иметь, чтобы замечать каждую новую морщину, необычную бледность, пусть легкую, но хромоту, старческое дрожание рук или подбородка — ничто в его облике не упускали внимательные наблюдатели, впрочем, он ничего и не скрывал.

Придя одним из последних, он должен был рассечь толпу пополам, выдержать все эти многочисленные взгляды, направленные на него, хотя, по правде говоря, ему не было до этого никакого дела. Впрочем, толпа, включающая в себя и разных шутников, и любителей приложиться к бутылочке, и завсегдатаев кабачков, всегда расступалась перед ним быстро и почтительно! Он шел через эту толпу из крестьян так спокойно, как будто гулял по лугу. Издалека можно было видеть его редингот покроя времен Карла X с большим и высоким воротничком, из которого выбивалась фиолетовая лента с воланами, плетеную шапочку, распластавшуюся веером бороду. Мадам де Катрелис, дети и внуки следовали за почтенным старцем.

— Сегодня они все здесь, — шептали кумушки.

— Да, сегодняшний день «Мадам из Муйерона» может отметить, как праздник. Бедняжка, на этот раз все ее домочадцы с ней!

Жанну де Катрелис звали здесь не иначе, как «Мадам из Муйерона». Люди благоговели перед ней, высоко ценя ее щедрость, талант сестры милосердия и, конечно, более всего ее мужественную веселость: «О! Эти ангелы опять намочили кроватку!» — бывало говорила она, заглянув в детские постели. И тогда всякий раз разыгрывалась забавная сцена, особенно если дело было зимой: чтобы высушить кроватку, на нее приходилось ставить металлический сосуд, наполненный раскаленными углями.

— Господин мэр во втором ряду?

— Это не он, это старший дурак. За стариком «Выдра», затем этот «Эпаминонд» [12] и «Бомбардо».

Мания давать прозвища свирепствовала по всей стране и не щадила даже богатых землевладельцев. Господин де Катрелис-старший был «Духом Волка». Луи де Катрелис — «Выдрой» (потому что он соглашался охотиться только при условии, что отец истребит всех волков в Бросельянде). Анри звали «Эпаминондом» потому, что он был мэром, часто ссылался на этого греческого полководца в своих выступлениях, да и просто потому, что это варварское имя (его произносили иногда и как «Эпаминонда») чем-то импонировало простым людям. Что же касается «Бомбардо», то он вел уединенную жизнь в выбранном для этого замке и не был местным уроженцем.

Несмотря на наплыв народа, никто не осмеливался занять скамейку напротив алтаря. На ней семья де Катрелисов и устроилась. Было видно, как господин де Катрелис осенил себя широким крестом, затем без всякого труда встал на колени. Появилась обшитая шнуром сутана.

Повлияло ли в этот день на красноречие ризничего присутствие господина де Катрелиса или многочисленность прихожан, неизвестно, но несомненно, что он превзошел самого себя. На этот раз он выдал не ряд завываний на латыни, а настоящий крик королевского оленя. Подобный вопль, услышанный в ночи и в пустынном месте, заставил бы любого схватиться за ружье и достать нож из-за пояса. Зоолог же немедленно подумал бы, что в этих местах, по-видимому, водится какой-то давно исчезнувший вид животных, что-то вроде близкого родственника мамонта. Невозможно было понять, как это человеческое горло выдерживает подобные сотрясения и не разрывается. Что касается служителя культа, то, произнося проповедь, он не ограничивал себя временем, заботясь только о том, чтобы прямо держать голову и как можно эффектнее модулировать голосом. Многий боялись, что его проповедь растянется до самой вечерни. Господин де Катрелис начинал нервничать и готов был крикнуть: «В чем же дело, аббат? Мы здесь собрались не для того, чтобы слушать плохой французский язык!» Он любовался сосредоточенностью жены и примерным поведением маленького Катрелиса: «Бедные малыши, их пожурили! Но, по крайней мере, они не испугались этого окаянного ризничего! А я-то хорош, совсем отвык от службы и даже молиться не могу. Впрочем, я не чувствую и потребности в этом. О! Проклятый болтун, замолчишь же ты наконец или нет?»

Тем не менее постепенно он успокоился и даже укорял себя за свое раздражение. Один из его внуков пошел к причастию.

«Без всякого страха. Это, конечно, мальчишка „Выдры“. Славный мальчишка, наша поросль! Он показался мне с самого начала. Вылитый я, когда был в его возрасте. Надо бы с ним поговорить. Господи, как же он на меня смотрит! Мало сказать, поедает меня глазами, просто пронзает меня взглядом!»

Он взглянул на тонкое, нежное лицо ребенка пристальнее, и то, что он увидел в его бездонных синих глазах, потрясло его до глубины души. В них отражались восхищение и одновременно мягкий упрек. Старик опустил голову на руки и принялся горячо молиться для того, чтобы, по крайней мере, соединить свою молитву с молитвой ребенка: «Но я не знаю даже его имени!»