Огненный пес
Шрифт:
Пюи-Шаблен в своем шиферном шлеме был похож на часового, стоящего на самом высоком холме среди сумасшедших, я хочу сказать, искривленных и переломанных зимними ветрами деревьев. Он был окружен не искусно подстриженной лужайкой, а неровным веером коричневых борозд. Выделяясь своей массивностью на фоне светлого неба, замок словно нес свой бессрочный дозор, следя за работающими пахарями, пасущимися стадами, сбегающей сверху вниз дорогой. Там жил в полном одиночестве Иоахим. Одинок он стал с тех пор, как его единственный сын погиб в одном глупом происшествии с лошадью, невестка уехала в Шарант к своим родителям, а Блез, последний отпрыск Шабленов, отправился обучаться в монастырь. Ни болезненно переживаемое вдовство, ни несчастья, обрушившиеся на семью, как ястреб на горлицу, не согнули его, не уничтожили его насмешливой гордости и даже не притупили свойственной ему трепетной чувствительности.
— О Господи! — проговорил господин де Катрелис при взгляде на зубчатый портик. — Моя старая любимая с детства башня — донжон [15] — как я рад ее видеть! Какое счастье, что сейчас я рядом с вами, Жанна!
Господин де Катрелис не мог не почувствовать, как в эти минуты воспоминания юности поднимаются в Жанне, подобно прибою, неся с собой пену увядшей радости и несбывшихся надежд. Волнение и огромное чувство благодарности охватили его. «Моя хорошая, моя прекрасная, еще час назад ты считала, что я не так уж и плох; ты была переполнена радостью… Моя прекрасная Жанна с глазами цвета незабудки!»
15
Donjon — донжон, главная башня замка (фр. — прим. пер.).
Иоахим вышел им навстречу с непокрытой головой, протягивая руку. Перед дверями времен Возрождения он, весь в черном одеянии, выпрямился, принимая гордый, чуть заносчивый вид.
— Вот и вы, мои добрые друзья!
Он провел их в Палату Герцога, превращенную в гостиную; усадил перед камином, колпак над которым был украшен распятием. Угостил их молодым вином из Труарсе, галетами с сыром, которые когда-то очень любила Жанна. Иоахим был в курсе последних событий в Бопюи через своих друзей, что жили в Муйерон-ле-Каптифе. Он расспрашивал их о дороге совершенно так же, как если бы сам только что приехал с Антильских островов или из Индии. Жанна, внезапно сделавшись насмешливой, подтрунивала над тем, что салфетки лежат не на своем месте или что он забыл наполнить бокал Катрелиса:
— Иоахим, ты, наверное, полагаешь, что сейчас нам предлагается пить чай, а не вино?
— Прости, Жанна, тысячу извинений. Что теперь подумает обо мне твой муж?
«Муж» не думал ни о чем. Его взгляд обшаривал пространство за окном и перед ним, пробегал слева направо и справа налево по полу, поднимался к потолку и наконец остановился на треугольном щите Шабленов.
— Жанна, — сказал он резко, — именно здесь я украл у тебя счастье, да, украл, женившись на тебе. Здесь я тебе его и возвращаю. Ибо сегодня я тебе его отдаю!
— Катрелис, вот это тирада! Но объясни же попросту, что ты хочешь этим сказать?
— Что больше моей ноги не будет в Гурнаве и я остаюсь рядом с Жанной… Конечно, я понимаю, что объявил о своем решении с несколько излишней торжественностью.
Иоахим был застигнут врасплох. Он посмотрел на сестру: ее сжатые кулачки дрожали от волнения. Катрелис ликовал, но ликование его было подобно радости потерпевшего кораблекрушение, который наконец коснулся твердой земли.
— Чаю? — пошутил Иоахим. — Но чай — это отвар для ревматиков, кипяченое сено! Нет, мои славные сельские друзья, для того чтобы вспрыснуть ваш новый брак, чай не годится.
После этой «вечери любви» Жанна захотела помолиться за умерших, похороненных в изящной часовне Рошсерфа недалеко от Пюи-Шаблена. В глубине небольшого сада, за сплетением ветвей, за чугунной оградой, среди зеленой травы возвышалась заброшенная готическая рака. Одни из умерших в семье Шабленов покоились под простыми плитами с полустершимися надписями, другие в пышных саркофагах. Катрелис преклонил колени рядом с женой. За ними — Иоахим, погрузившийся в размышления:
«Сильнее всего поражает то, что невозможно сомневаться в его искренности. Он приехал сюда, чтобы сделать это признание, и, черт возьми, взял меня в свидетели, чтобы лучше укрепиться в своих обязательствах! И Жанна, с этого момента она выглядит, как вновь обрученная. Моя добрая Жанна! Если бы ты была блондинкой, тебе давали бы не больше тридцати лет!.. Итак, вот и конец истории. Они состарятся вместе. Буря прошла, а нужно было только потерпеть, и у Жанны, благодарение Богу, хватило терпения. Если наши славные покойники их видят, то они должны быть довольны и даже, пожалуй, посмеиваться исподтишка. Двое пожилых влюбленных, соединив руки, вновь поклялись друг другу… А я, что я должен делать при всем этом? Моя жена покоится под мраморной плитой рядом с сыном. Блез в монастыре марает бумагу… В конечном счете, он там менее счастлив, чем я. У меня есть этот край, эти деревья, ручьи, все то, что позволяет любить…»
День, клонившийся к вечеру, пробиваясь сквозь стекла, передавал свое нежное тепло лежащим статуям, в которых, казалось, начинала пульсировать кровь: безумным любовникам Возрождения, спящим рядом и смотрящим друг на друга из-под опущенных век, рыцарям, застывшим в своих каменных панцирях.
Мадам де Катрелис произносила слова молитвы, как слова песни.
15
Ветер изменил свое направление; погода вновь стала ясной, дожди ушли в глубь страны, легкий сухой холодок пришел им на смену; ударили первые заморозки; вся округа, с поднимающимися из труб голубыми дымками, приобрела наконец зимний вид. Леса наполнились веселыми охотниками, звуками рожков и лаем собак. Можно было на слух следить за ходом охоты и определить, какого зверя выгнали из его логовища. Господин де Катрелис открывал на некоторое время окно, прислушивался, возвращался, держа трубку в руке, в свое кресло. Он задержался только один раз: звук рожка, бодро и одновременно печально прозвучавший вдали, означал, что началась охота на волка.
Хороший охотник дразнит собак: Вон там — волк, он готов убежать. Разъярить не может собак никак И в этой ярости волка поймать!Случайно или нет, но он получил подряд два письма: одно от господина де Гетта, его противника на судебном процессе, другое от мэра Пэмпонта в Бросельянде.
Господин де Гетт писал:
«Плохие взаимоотношения лучше хорошего судебного процесса. Я считаю, что наше столкновение было совершенно бесполезно, и из-за нашего упрямства, мы оказались друг от друга дальше, чем можно было предположить. Конечно, мне неприятно, что вы позволили себе травить зверя на моей территории и, более того, что вы, озабоченный вопросами чести, пренебрегли моим мнением. И, хотя это много больше, чем та обида, которую вам доставил незначительный штраф, наложенный судом, вы покинули ваше жилище отшельника. Со своей стороны, я во всеуслышание и чистосердечно объявляю, что глубоко опечален этим, тем более, что никто здесь никогда и не думал оспаривать те безмерные услуги, которые вы всем нам оказали. Я согласен, и с удовольствием, принести повинную, признав свои ошибки по отношению к вам. Если вы, со своей стороны, согласитесь забыть эту невольную обиду и вернуться, я настоящим письмом категорически удостоверяю, что вы получаете право охотиться на территории моих округов по вашему усмотрению. Заключим мир! С этой надеждой, я прошу вас благосклонно принять мои чувства глубокой признательности к вам».
— Скажите, пожалуйста! Его «чувства глубокой признательности»! Его «невольная обида»! — господин де Катрелис был задет. — Письмо прямо просится в рамку… Его предложения мира — да мне начхать на это! Однако оно меня удивляет, и потому я спрашиваю себя, а куда это гнет старый плут?
Он засунул письмо в карман и больше о нем не думал. Письмо мэра Пэмпонта взволновало его куда больше. Вот его текст:
«Господину маркизу де Катрелису в Бопюи
в Муйерон-ле-Каптифе (Вандея)
5 декабря 1880
Господин, я осмеливаюсь писать вам от своегоимени и от имени моих коллег из общин соседних округов.
Покидая наши места по причинам, обоснованность которых не подлежит обсуждению, вы, наверное, сами того не желая, имели большое предубеждение против нашего населения. Волк, размеры которого, по собранным нами свидетельствам, значительно превышают обычные, опустошает наши стада. Он дерзко взламывает двери хлевов, прорывает соломенные крыши. Уже не сосчитать баранов, которых он утащил, коров, разорванных на части, сторожевых и охотничьих собак, покусанных им. Без всякого страха он жестоко искусал дровосека, возвращавшегося из леса, и даже напал на группу хлебопашцев, вооруженных вилами и палками. Таинственно исчезла одна старая женщина из Плекадека, многие подозревают, что она была съедена. Наши крестьяне начинают верить в широко распространившиеся, слухи, что это не животное, а воплощение дьявола. По нашему настоянию господин лейтенант егерской службы организовали совместно с господином де Геттом несколько облав на волка. Единственный результат, который они дали, — это то, что слухи достигли своего апогея. Вполне вероятно, что без помощи муниципальных властей и подкрепления со стороны жандармерии господин де Гетт попадет в неловкое положение. Его считают виновником вашего отъезда. Требуют, чтобы он немедленно положил конец подвигам этого необыкновенно огромного волка. Но господин де Гетт, по его собственному признанию, не способен что-либо изменить. Вот почему я позволяю себе обратиться к вашему гражданскому чувству, ибо хорошо знаю, что страх, который испытывают наши крестьяне, найдет в вас отклик и вы поможете…»
Господин де Катрелис предпочел не отвечать на письма. Прошло несколько дней.
И произошло следующее. Случай или провидение святого Губерта привели в парк Бопюи, под крону огромного дуба, растущего прямо напротив дома и, как уверяют, насчитывающего более трехсот лет, с десяток охотничьих рожков. Олень, совершенно обессилевший, не смог добраться до пруда, от которого, он чувствовал, веет свежестью и прохладой. Загнанный преследованием, которое началось еще в лесу Вуван и длилось все утро, он прислонился к огромному стволу и повернулся мордой к нападающим. Свора окружила его. Олень, догадавшийся о своей близкой смерти, тем не менее не потерял самообладания и, гордо подняв голову, выставил под ветками дерева свои мощные рога. Когда же рядом с собаками появились раскрасневшиеся охотники, охотницы в венгерках и треуголках и целая толпа доезжачих, он издал пронзительный крик. Этот жалобный стон и вывел господина де Катрелиса из состояния апатии. Он спустился с крыльца и, на ходу надевая свою тростниковую шапочку, пошел вперед. Собаки не решались начать нападение. Люди ждали. Фонкер, хозяин команды, спустился с лошади, раздвинул доезжачих, отогнал собак. Олень спокойно смотрел, как он приближался. Он не делал никаких защитных движений, только встал на колени (сердце его было пронзено длинным кинжалом) и опустил рога между корнями дуба. Печальное солнце окрасило эту смерть пурпуром светопреставления.