Огонь и Ветер
Шрифт:
Расчувствовавшись, бабушка объявила:
– Тебе нужны серьги! Обязательно!
С необыкновенною торжественностью она пригласила нас с мамой в свой будуар. Замялась. Попросила выйти:
– Сюрприз!
Когда мы вошли снова, на огромном, грубо сколоченном письменном столе сияли, искрились, горели, наверное, сотни драгоценных камней. Зачем бабушке эта тонкая, будто из паутины, диадема, усыпанная звездами желтых бриллиантов? Как же смешно она будет смотреться на огромной, складчатой, землисто-серой, как у бегемота, бабушкиной голове! Эти браслеты с молочно-фиолетовыми, неземными лидами на камеях даже не сомкнутся на бабушкином запястье. Ей подойдет только ожерелье с невероятно огромными изумрудами на толстенной золотой цепи. Более тонкую шею такое, наверное, просто сломает.
Здесь были и миниатюрные, очень тонкой ювелирной работы украшения – заколка с бабочкой, при малейшем, неощутимом даже для меня движении ветра ее острые искристые крылышки делали взмах, ослепляя всех огнем тысячи крохотных драгоценных камешков, – и тут же лежали абсолютно безвкусные, очень грубо склепанные перстни, браслеты. Но даже в самой нелепой, безыскусной оправе сияли камни – огромные, безупречные в своей чистоте и огранке. И рядом, на бархатных подушках в распахнутых шкатулках, сверкали кристаллы: ограненные алмазы, друза изумрудов, продолговатый рубин со звездой внутри и еще какие-то – их было множество, глаза разбегались и слепли.
Оказывается, я люблю драгоценности. А уж как любит их бабушка! С какой бережной нежностью касаются ее толстые пальцы хрупких золотых кружев, как баюкает она в ладони фиолетовый аметист, со страстной пытливостью влюбленной щурясь в его глубину. Как дрожит от гордости ее голос, когда она рассказывает, с какими трудностями ей доводилось добывать эти сокровища, уводить из-под носа другой знатной л’лэарди, выкраивать деньги в семейном бюджете, какими ухищрениями выпрашивать покупку у ныне покойного супруга.
– Выбирай любые серьги! На свой вкус! – щедро предложили мне.
Под бабушкиным драконьим взглядом я даже не решаюсь прикоснуться к украшениям. Две холодные голубые капли притянули мой взгляд, осторожно указываю на них.
– Э-эти? – тянет бабушка.
Два огромных, ярко-голубых каплевидных бриллианта, один чуть больше и круглее другого, окруженные созвездиями более мелких черных и прозрачных алмазов. Лицо бабушки слегка кривится, губы поджимаются.
– Эти слишком дорогие.
– Как скажете, бабушка, – вздыхаю не без сожаления. – Выберу другие.
Но она уже решилась. С тяжким вздохом кивает головой:
– Бери. Но если ты их потеряешь, я… Они столько стоят. Я продам тебя в рабство!
– Хорошо, но только каким-нибудь чужеземным купцам, едущим за море, – легко соглашаюсь. Даже не верится, что я действительно сейчас надену это искрящееся чудо, но бабушка уже вкладывает одну серьгу, неожиданно очень тяжелую, в мою ладонь, поворачивает мою голову.
– У тебя что, уши не проколоты?
Она сама приносит огромную иглу. Усадив меня на стул, огромными грубыми ручищами оттягивает мочку уха. Я в панике, но ведь это всего лишь маленькая ранка! Если я собираюсь в одиночку бежать за море, в чужую страну, меня ждут испытания куда хуже. Нельзя быть малодушной, надо приучать себя к боли. Это оказалось чудовищно больно, терпеть, как прокалывают второе ухо, еще невыносимее, чем первое. Бабушка-палач собственноручно вдела серьги, они оттянули и без того горящие мочки так, что полились слезы потоком. И мне терпеть это весь вечер? Вот она, цена придворной жизни! Боль.
Но музыка уже звучит во мне. Я приняла жгущую тяжесть драгоценностей и беззащитность кружевного платья, хрупкость туфелек и щекотное чувство от локонов, касающихся плеч, все свои страхи и робость. Все это одеянья танцовщицы, каждая грустная мысль и каждая неловкость – браслеты, звенящие на моих запястьях, ночь – мое покрывало. Жизнь – танец, музыка звучит.
Бабушка в темном вдовьем платье с широченной юбкой, с волнами оборок – некрасивый, огромный и хищный подземный цветок. Моя хрупкая мама в голубом сияющем шелке, с тонкой сетью морщинок вокруг больших синих глаз похожа на грустную сказочную принцессу, рано состарившуюся от потерь. А кто же я? Девушка в кружевном мареве, почти невесомая, почти несуществующая, с бледной до прозрачности кожей и темными глазами, которые тонут в ослепительном блеске сережек.
Я просто ветер. Даже странно, что у меня это можно забрать. Ведь что тогда у меня останется, если в этом вся я?
Мы садимся в карету и наконец-то покидаем бабушкин дом. Ездовые ящеры летят по темным улицам. Высовываю нос в окно. Ветер мне жалуется – в городе душно! В городе сложно летать! Дворы и переулки разбивают его на множество мелких сквозняков, напитывают запахами. Я пытаюсь поймать привкус моря, но слышу только ваниль из пекарни с душком ящерного навоза. Я спрашиваю ветер о дворце, и мне в лицо бросают цветочно-винный аромат, насыщенный донельзя, с отчетливым дыханием огня – мимолетнее призрака.
Вспыхивают фонари. Мы наконец-то выехали в центр. Жадно приникаю к окошку. Черные ящеры проносят мимо нас позолоченную карету. Светло, как днем! Справа, слева, впереди и позади экипажи, и роскошные, и более скромные, темные. Рычание ящеров, крики кучеров и прохожих, а на Другой стороне улицы удивительные здания. Крылатые каменные мужчины держат на себе башню, уносящуюся в бесконечную, недостижимую высь. Я даже представить не могла, что дома могут быть такими высокими. Я хочу стоять там, на крыше, я могу туда долететь!
Богиня, я действительно в столице, и это действительно чудо!
– Сладости, кому сладости! Печеный аламарис! Арафьян для дам! – Какой-то торговец с огромным ярким коробом не побоялся выскочить на проезжую часть улицы, бежит, лавирует среди экипажей.
Девушка-цветочница с корзиной маленьких роз нерешительно топчется на обочине. Мы мчимся мимо, в то же мгновение ее сбивает движением шеи огромный зеленый ящер, несущий на спине беседку. Я слышу ее отчаянный крик, мне жаль девушку, но мы уже уносимся в потоке экипажей дальше, к свету. На высоченном каменном пьедестале огромный стеклянный столб, в котором плещется пламя, освещая всю улицу, а на вершине – фигура мужчины в длинной мантии с короной на голове. Императорский столб! Я читала! Каждый император в день восшествия на престол возводит новый столб и заполняет его огнем, который потом живет и светит два-три поколения после него, медленно угасая. Но этот такой яркий, такой живой, пламя бушует внутри, бьется о стекло волнами… Наверное, это столб нынешнего императора или предыдущего!
Здания становятся ниже, зато витрины ослепляют. Картонные и глиняные големы, одетые в платья, танцуют в лавках готовой одежды и в салонах модисток. Хотела бы я выбирать платье в одном из таких! Витрина ювелирной лавки сверкает коллекцией ничуть не хуже бабушкиной. В кондитерской из засахаренных фруктов и других сладостей выложен горный пейзаж с цветущими лугами. Мои глаза не успевают ухватить всего, а мы уже несемся мимо огромных, высоких и тощих деревьев в скудной одежде из листьев, вперемежку с фонарями выстроившихся вдоль дороги. В глубине парка мелькают дамы в яркой одежде, мы вылетаем на мост, проносимся над разливом обросшей островками широченной реки, ныряем под головокружительно высокую арку и вновь оказываемся в каком-то лесу или парке с редкими фонарями и булыжной мостовой. Карета резко останавливается.