Чтение онлайн

— И ты загадками говорить стал, — усмехнулся наемник. — Раньше в лоб правду лупил, никого не жалея.

— Старею, а стар и млад равно сказки любят, — усмехнулся Дракост, перебирая неровные бусины. — Знаешь, что это? — протянул четки Возгару, тот принял их осторожно — издревле янтарь волшебной силой наделен был. Горюч-камень, тепло хранящий, способный вспыхнуть огнем в миг особой нужды.

— Сокровище ящуров потаенное. Говорят, в битве Пепла и Злата растеряли его крылатые поганцы, а с ним и силу свою волшебную.

Драконоборец согласно покачал головой и поджал губы, будто что-то обдумывая.

— Кровь и слезы драконьи это, застывшие в водах Фьорда и вынесенные на берег. Так что есть правда в народной молве, да только, часть лишь верно до нас дошла. Каждый камень на этих бусах — один из ящеров, живших ранее, — Дракост печально улыбнулся, глядя как Возгар отдергивает руку от четок и нервно сжимает оберег на шее.

— А ты, сын Гордара, память предков на себе носишь, да только не ту, в которую верить привык, — старик задумчиво коснулся самого темного, почти черного янтаря, — это кровь Горыча, пролитая им, уже смертельно раненым над Фьордом, когда он нес янтарное яйцо, укрывая его от недругов. А эта, — старик поднял на просвет одну из самых светлых, почти белых бусин, — слеза верного соратника Горыча, одного из самых яростных драконов, что сражались в битве Пепла и Злата. Его возлюбленная была из людей, та, что смогла путы судьбы разорвать и стать вровень с драконьим племенем. Об их доле есть песня печальная, наши бабы любят ее в долгие зимние вечера за куделью петь. Может, слышал — «Сага о Светозаре и Любаве»?

Возгар с трудом кивнул — бабкин оберег жег шею нестерпимо. Хотелось сорвать ожерелье с драконьим когтем и швырнуть его в холодные воды. Слова Дракоста отзывались в сердце лучника, как сказанная правда, неведомая ранее, что узнается средь тысяч неверных слов.

— В детстве бабка пела. Про предка моего, богатыря Светозара. Как он Горыча победил, но и сам, ядом драконьим отравленный, пал смертью храбрых. А жена его, Любава, горя не вынесла и скончалась при родах. Хочешь сказать, что дракона так же звали, как пра-прадеда моего?

— Хочу сказать, что пра-прадед твой и был драконом.

Тишина опустилась на покатые скалы. Только волны шептали, набегая на камень, да равнодушные к людским речам поморники гомонили над причалом. Молчал Дракост, глядя в морскую даль. Не находил слов и Возгар, точно выброшенная на берег рыба то открывая, то закрывая рот.

А затем старик продолжил, одну за другой перебирая янтарные четки:

— Драконоборцами нас прозвали не за то, что мы с ящерами боролись, а потому, что на стороне драконов сражались всегда. Орден наш основали в те времена, когда сквозь прорехи в мир хлынули злыдни и навии, и не стало хватать крылатым защитникам сил от них люд охранять. Так появились охотники, вроде тебя, а после объединились и прозвали себя борющимися за драконов. В битве Пепла и Злата не все встали на сторону Крезова войска. Многим нравился старый уклад.

— Девок ящурам скармливать и добро свое оброком в жадную пасть нести? — ожесточилось лицо воина, сжались кулаки негодующе, но понимал Возгар — не поможет Дракост в поисках, коли не дать ему досказать.

— Крезовы россказни за сто лет правдой обратились. Всякой власти свои сказки нужны, чтобы с колыбели пелись и до старости из уст в уста передавались. Действительно, было испытание узами — кто из драконьих невест разорвать сможет, ту замуж возьмут. Вот только добровольно девки туда шли, почетно то было и желанно. Никто никого не морил, не сжигал и не съедал, вопреки суеверьям нынешним. А за несколько лет до битвы после отборов таких стали непрошедших отбор невест мертвыми находить, будто зверьем растерзанных. Крезы тогда слух и пустили, а драконы навий со злыднями подозревать стали. Пришлось прятать невест с глаз долой, некоторых сюда, на Твердыш относили. Не верили ящеры, что люди с поганцами в сговор вступят, а зря. У Горыча, того, чей коготь ты на шнурке носишь, было две жены — одна старая царица драконья, такая древняя, что из Авадали уже улететь не могла и спала большую часть года. А вторая — молодуха из людских, подарившая ему троих сыновей двоедушных, хранящих в себе и человечью суть, и семя ящера.

Возгар вспомнил, как Яра на привале про тоже рассказывала:

— И они драконами были?

— Нет, конечно, — Дракост улыбнулся, точно шутке удачной, — людские бабы драконов породить не могли. Только та, что не из чрева вышла, а из яйца вылупилась могла на свет ящера произвести. А вот отцом его мог и двоедушный стать. Говорили, правда, что в час особой нужды и двоедушные расправят крылья кожистые и заслонят от беды мир, но над той присказкой древней даже сами драконы посмеивались. Не про то разговор наш. Незадолго до пресловутой Битвы одному людскому царьку захотелось богатства и славы ящеров. Втерся он в круги приближенные, стал с драконоборцами и Горычем дружбу водить и однажды зазвал сыновей его вместе с женами на пир, а там и пленил. При том, что старшего, горячим нравом в отца пошедшего, зарубили воины в драке, а жёнку его страшным примером на поруганье выродкам отдали. Не стерпел того черный дракон, да сжег лиходеев вместе с палатами. Так война и началась.

Возгар молчал. Ему хотелось встряхнуть старца, отругать за крамолу дурную, да кричать о том, что Дракост-то, видать, совсем из ума выжил, да только исподволь по крупицам просыпались, по каплям сочились из памяти намеки и фразы, случайные, редкие, оброненные то бабкой по детству, то Ярой совсем недавно. А еще вспоминались сны — те, далекие, полузабытые, где он — мальчишка босоногий летит над Вельрикой, и ветер поет ему песню свободы, и легко душе, словно рождена она для полетов.

— Светозар действительно убил Горыча. Только тот уже был ранен смертельно и молил лучшего друга, чтобы смерть его была не напрасна. Тогда поднялся в небо белоснежный дракон, обнял крылами умирающего товарища и рухнул оземь на воинство крезово. Грохот раздался такой, что качнулись горы Фьорда, и волны с дом высотой на брег выплеснулись. Пламя вспыхнуло, а когда семь дней и семь ночей спустя унялась стихия, на поле брани нашли белого дракона, всего в саже измазанного, едва живого. О чести молящего, не о пощаде. Парнишка юный, послушник драконоборцев помог тому отойти к праотцам. Узнав про смерть возлюбленного, Любава раньше времени сыном разрешилась, и сама вслед за супругом ушла, а бабка ее, боясь, что потомка Светозара с прочими двоедушными смерти предадут, тогда и пустила слух о славном богатыре, ящера победившем. И громче прочих всю жизнь та старуха Крезов восхваляла, а драконов поносила. Так за родную кровинушку боялась. Драконоборцы ушли на Твердыш, в немом уговоре во власть не лезть и Крезов удел не трогать, и было так долго, вплоть до нынешнего Креза Великого. Мало ему Вельрики стало, все ищет славы и злата, да на соседние земли заглядывается. Тебя за драконьей головой послал. Иль я не прав? — Дракост выжидающе замолчал, пронизывая Возгара острым взглядом.

Наемник кивнул, боясь, что язык сболтнет лишнего и выдаст гнев, бурлящий в крови. Тяжко, трудно было принимать лучнику иную правду. Глава драконоборцев понимающе покачал головой, а после, по-стариковски кряхтя, поднялся и пошел прочь. А затем остановился и, не обернувшись, сказал:

— Та, кого ищешь ты, и сама встречи избежать не сможет. Судьбой связаны вы неразрывно. Конь твой да Мокроус помогут в поисках, они, что юный волхв, меж двух миров плывут, в оба заглядывая.

*

Толку от Мокроуса в поисках было столько же, сколь от плевков через плечо для отпугивания злыдней. Разве что плюнешь и в аккурат попадешь в идущего следом выродка. Но при таком раскладе и до драки недалеко. Выдра же явно сочла Возгара и коня личными слугами, назначенными Драгостом любые капризы мохнатого удовлетворять. Стараниями копытного и хвостатого «проводников» запасы провизии наемника изрядно обеднели, а нервы натянулись, как тетива перед выстрелом. Даром что в голове никак не хотел укладываться сказ драконоборца о давних временах. Мысленно лучник возражал старику, то и дело раздраженно взмахивая рукой или кивая неоглашенным вслух доводам. Но даже в безмолвном споре с самим собой Возгар проигрывал. Глубоко внутри острой занозой засело знание — прав Дракост, как пить дать, прав!

Размышляя и негодуя, лучник позволил Усиню самому выбирать путь, предполагая, однако, что тот пойдет в горы, по узким пастушьим тропам. Ведь издревле известно — любят ящуры пещеры средь высоких скал. Но конь предпочел берег, и спустя несколько часов пути наемник уже подозревал, верному товарищу просто нравиться звук копыт по гладкому камню. Да и хулиган — Мокроус явно предпочитал близость Фьорда, то скатываясь в воду и плывя за всадником, то мокрый от усов до хвоста, карабкаясь по штанине на луку седла и, озорно прищурившись, отряхиваясь. В очередной раз поморщившись от летящих в лицо брызг, Возгар спрыгнул с коня. Гладкие прибрежные скалы сменились черным песком, открытый простор Фьорда сужался, вылизывая сушу Твердыша длинным языком лагуны. Копыта Усиня вязли в мелких песчинках, и воин отпустил удила, давая коню волю. Получив свободу, верный товарищ далеко отходить не спешил. Дернул ушами, повел мордой, точно вслушиваясь в окрестный мир, а после тихо заржал и, тут лучник готов был покляться, на хитрой выдриной морде отразилось понимание. Мокроус кивнул, облизнул длинным языком нос и затрусил по берегу в направлении выходящего в море уступа.

— Сговорилась животина о чем-то, — понял наемник, вспоминая слова Дракоста о близости четвероногих спутников к обоим мирам.

Пропитанный солью морской воздух оседал на коже, пробирался под одежду и глубже — в саму душу, вызывая в памяти картины давно забытого прошлого. Вот еще молодой и веселый Гордар впервые берет сына в открытые воды и смеется, когда малец пытается, свесившись за борт, поймать салаку голыми ручонками. Вот Дракост рисует бузинным соком на коже предплечья защитные руны, благословляя на первую охоту, и помогает натянуть звонкую тетиву. Вот Зимич кидает в булькающий над костром котелок ароматные травы и заводит очередной сказ…. А вот рыжая девка волочет раненого юнца по черному берегу в укромный грот…

Возгар остановился как вкопанный. То, что виделось сном и забылось под ворохом лет, проступило внезапно с небывалой ясностью: камень, похожий на ежа ощерившегося, выступающий из воды; уступ скалистый в гнездах поморников; гладкие, на ступени похожие глыбы, уходящие в морскую глубь; и узкая полоска черного песка, идущая к гроту. По ней его полуживого волокла та, кто то ли привиделась, то ли в самом деле спасла из пучины юного рыбака. Неужто наяву случился с ним давний сон?

Подтверждая догадку, громко фыркнул Усинь, а Мокроус, воротившись, цапнул сквозь сапог. Впереди, там, где темные скалы смыкались со сталью вод, чернел грот, тот самый, где отрок впервые познал девичью ласку и теплоту. Лучник прищурился — зоркий глаз уловил всполох огня. В гроте кто-то таился.