Чтение онлайн

Темно стало в погребе. По ногам сразу же забегали" крысы. Ужасно несло сыростью, гнилой капустой. Пахнуло могилой… Мне сделалось страшно, и я заплакал. «Как же теперь будет лейтенант? Кто ему принесет хлеба?»

Поздно вечером меня привели к старосте - маленькому, горбатому старичку с козлиной бородкой и смешной лысиной.

Передвинув на нос очки, староста еще с порога дико на меня заорал:

–  А-а, наконец-то попался! Я душу из тебя вон выбью! Говори, где твой товарищ?

–  О чем вы говорите?! Я н-никакого товарища не знаю… Ей-богу, не знаю…

–  Ты еще смеешь, щенок, меня дурачить!
– Он смешно забегал по комнате.- Может, скажешь, что не за тобой я вчера с кумом Данилой гнался?!

–  Я ничего не знаю. За мной никто не гнался. Ей-богу… Я.., я вчера тут не был… Ей-бо…

–  А-а, божишься, паршивец!
– Староста подскочил и ударил меня резиновой палкой.
– Говори, где твой товарищ и куры, что покрали у тетки Феклы?!

Какие куры? Что за тетка?..- И я начал жалобно всхлипывать.

Но это его нисколько не растрогало. Он вызвал из соседней

комнаты полицейского и приказал:

–  Всыпь ему, Митрофан, горяченьких, чтоб до новых веников помнил, как брехать.

Полицейский вытащил из-за голенища ременную кавалерийскую нагайку и, схватив меня за руку, начал нещадно стегать. Содрогаясь от страшной боли, я завопил на всю хату. А староста, покуривая люльку, удовлетворенно прищелкивал языком и покрикивал:

–  Ача-ча-ча!.. Ача-ча! Ача-ча-ча!.. Ача!.. Потом меня снова швырнули в погреб.

На следующий день уже не трогали. В обед пришла тетка Фекла, знакомая мне со слов старосты; увидев меня, подтвердила, что кур украл не я.

–  Тех злодеев я хорошо запомнила по виду,-сказала она,- видела их совсем близко. И через сто лет узнаю!

–  Прочь!
– приказал мне староста.- И чтоб ноги твоей больше не было в моем селе.

Я выскочил на улицу и во весь дух побежал в степь, на то место, где оставил лейтенанта. Но его уже там не было… Кто знает, куда он делся… Может, не дождавшись меня, сам решил уйти, а может, враги внезапно схватили…

Долго еще бегал я по полю, свистел, звал, разбрасывал копны. А когда вконец обессилел, уселся на пенек у дороги и горько заплакал.

Потеряв лейтенанта, а с ним и надежду перейти фронт, я окончательно упал духом. «Куда идти? Что делать?» - спрашивал я себя и не находил ответа.

Сам не помню, как вышел на дорогу и стал в глубоком раздумье, даже не заметил того, что мимо меня проехала двуколка.

Седой старичок остановил коня и сказал:

Садись, сынок, подвезу.

А вы куда едете, дедушка?

Прямо - на хутор Березовку. А тебе разве не туда?
– И туда и не туда. Я сам не знаю, куда мне.

–  Это как же тебя понимать?-удивился старичок.- Разве ты не из хутора?

–  Нет, я не здешний.

–  Тьфу! Побей тебя бог!
– выругался он.-А я принял тебя за того, как его… сына Параски, Ивана. Ты не Иван?

–  Нет, нет, я Петро…

–  Вот так штука! И надо же было так обознаться.- Дед искренне рассмеялся, блеснув здоровыми белыми зубами.- Садись, чего стоишь,- кивнул он головой.

Я сел рядом с дедом, сам не зная, куда и зачем еду.

Дед оказался одним из тех, которые любят поговорить. Когда двуколка тронулась, он назвал себя Остапом, еще раз спросил мое имя и начал рассказывать о всех хуторских новостях. Особенно поносил он «новый порядок», который принесли фашисты и который, видать, дед терпеть не мог.

Вскоре я уже знал, что дед живет с бабкой Оксаной, что два его сына - Андрей и Грицько - служат в Красной Армии, а третий, «христопродавец» Степан, поступил к врагу на службу и в соседнем селе работает старостой. Узнал я и о том, что на прошлой неделе немецкая автомашина убила его пятилетнюю внучку Галю. Дед Остап ходил жаловаться к коменданту, но там только избили старика и бросили в погреб.

На этом старик закончил свой рассказ, закурил трубку, насупил густые белые брови. Мне казалось, что он вот-вот расплачется, и я отвел взгляд в сторону. Но старик и не думал плакать. Это он так, по привычке, сопел носом.

Затянувшись несколько раз подряд горьким дымом, дед Остап спросил меня:

–  Издалека?

Из Городницы.

–  Где это такая?

–  У реки Случ, возле Новоград-Волынского.

–  О, Новоград хорошо знаю! Два раза бывал. Первый раз в четырнадцатом, второй в девятьсот девятнадцатом.

–  Вы там жили?
– поинтересовался я.

–  Немцам коленом под зад давал. Убегали, проклятые, так, что ребра стучали. У Миколы Щорса в девятнадцатом служил. Вот после Новограда,- дед показал согнутый палец на левой руке,- не разгибается. Так ты, значит, Петро, туда идешь?

–  Не знаю… А куда же мне?

–  А родители где?

–  Разбомбило…

Дед вздохнул и еще крепче затянулся дымом.

–  Вот эта проклятая война, сколько она горя людям принесла… Да ты не горюй, сынок.- Он положил на плечо свою руку: - Добьемся воли, найдешь долю. Вернутся наши, дела пойдут лучше.

–  Я сегодня на поле нашел листовку, и там написано, что уже Москву взяли.

–  Не верь, это брехня; не видать, Петро, им Москвы, как своего волчьего уха. Не впервой на Москву лезут…

Вскоре мы въехали в хутор и остановились возле небольшой хаты под железной крышей.

Дед ласково посмотрел на меня и сказал:

–  Знаешь, сынок, нынче пойдешь и до Кракова - всюду беда одинакова. Оставайся у меня корову пасти. Ей-богу, лучше будет, ведь тебя там, на Полесье, все разно никто не ждет. А идти туда, экая даль! Еще с голоду где-нибудь пропадешь.

Что мог я ответить? Согласился - другого выхода у меня не было.

Из ворот навстречу нам вышла пожилая седая женщина. Заметив меня, она спросила деда:

–  Чей это мальчик, Остап?

–  Наш, Оксана,- ответил он коротко.

–  Если наш, то пускай будет наш,- согласилась она и повела меня в хату.

Так и остался я жить у деда Остапа. Бабушка Оксана по-матерински относилась ко мне. Она сразу же обратила внимание на мою грязную, помятую, местами сшитую тонкой проволокой одежду и в тот же вечер начала ее стирать и латать.

Жилось мне здесь, можно сказать, неплохо. Обижать никто меня не обижал, работа была нетрудная - пас корову и коня, кормили меня тем, что сами ели. А когда наступили морозы, бабуся сделала мне из старого дедушкиного кожуха кожушок и шапку. Достала где-то уже истоптанные, но еще целые сапожки. Словом, всем необходимым я был обеспечен. Окруженный теплой заботой добрых людей, я с каждым днем все больше и больше забывал о своем сиротском горе. И, кажется, немного подрос. По виду стал таким, каким был до войны. Фашистов в хуторе в последнее время не было. С нетерпением ждал возвращения наших, но они почему-то медлили.