Охота на бабочку
Шрифт:
— О, черт!
Макс отчаянно замотал головой, завыл, ударяя себя кулаками по щекам. Так они сидели какое-то время. Оба молчали. На дворе уже почти совсем стемнело, в оранжерее протянулись причудливые тени.
— Ну, что молчишь? — Она дотронулась до него рукой. — Что случилось, то случилось. Все равно теперь уже ничего не изменишь.
Макс закурил, постепенно успокаиваясь. И тут его вдруг осенило:
— Знаешь что… Я на тебе женюсь. Конечно, не сразу, подождем, когда ты станешь совершеннолетней. Или, я слыхал, есть такое положение в законе… нас могут зарегистрировать, потому что случай особый…
Насте стало вдруг очень смешно.
— Правильно. А куда ты денешься? — это она сказала нарочно, чувствуя теперь свое превосходство, да и хотелось немного его подразнить. — В тюрьму за развращение малолетних кому охота? Известно, что там с такими делают…
И, уже не сдерживая себя, она засмеялась в темноте.
— Да-а-а… — протянул Макс. — Далеко пойдешь… Наверное, загодя все рассчитала?
— Конечно. А ты разве только сейчас догадался?
Он вдруг вскочил, схватил ее за руку, потащил с топчана.
— А ну, вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Мне больно, пусти!.. — вскрикнула она.
Но он уже не слушал:
— Вон! Убирайся!.. Да, я за все отвечу, в тюрьму сяду, но больше не хочу тебя здесь видеть! Выметайся к чертовой бабушке!..
Настя выдернула руку. Стояла, смотрела на него снизу вверх. Потом обняла за шею, прижалась к нему всем телом. Он замер. И невольно тоже обнял. Почувствовал, как она вся дрожит, и обнял сильнее. Так они постояли какое-то время, успокаиваясь.
Потом она чуть приподнялась на цыпочках и прошептала ему в самое ухо:
— Я сама этого очень хотела… И я никому ничего не скажу. Ни одной живой душе… Только сейчас не прогоняй меня.
7
Больше она его не видела. Просто не приходила к нему, а он не знал ни ее адреса, ни номера ее школы. Наверное, ей тогда было достаточно того, что это случилось один раз. Она боялась, что такое уже не повторится. А может быть, просто не хотела, чтобы из-за нее у него возникли неприятности. Летом он уехал, как и обещал. Она даже толком не успела запомнить, как его зовут. Имя Макс постепенно стерлось из памяти, запомнилась только кличка — Ботаник и то необычное, жутко-позорное и одновременно столь волнующее, сладостное чувство, от которого все начинает плыть перед глазами и кругом идет голова. И еще почему-то бабочка, трепыхавшаяся в лучах заходящего солнца на тусклом стекле теплицы…
Странно, но ей удалось сохранить это в тайне, не только от матери, но и от близких подруг. Хотя близких подруг, кому можно доверить свою тайну, у нее на тот период не было. А в ее жизни все оставалось по-прежнему…
«Будешь уметь варить борщ — муж любить будет!» — непременная фраза всех ее воспитательниц. По всему выходило, что кроме борща восхитить мужчину ей нечем… Но ей почему-то не очень хотелось варить борщ. Она часами сидела перед зеркалом и училась наносить макияж (о эти голубые тени и ленинградская тушь!). Тайком надевала мамины платья, туфли на высоких каблуках и важно прохаживалась по комнате, то и дело подворачивая ноги. Однажды, уже в выпускном классе, надушилась французскими духами. Классная учуяла запах и сказала, что, если подобное повторится, вызовет родителей… Лишь за одно это у нее было право, хоть в ту пору и бессознательно, ненавидеть «совковую» систему воспитания. Именно «совковую», хотя «совок» тоже закончился внезапно, распался, когда она еще училась в школе, и ее родной город стал частью другой страны. Но в голове у нее и в головах окружающих людей все оставалось по-прежнему. Вот только родители неожиданно состарились, отец потерял стабильную работу, и в семье с трудом сводили концы с концами…
Она окончила школу и уехала в Москву. Там для нее началась новая жизнь.
8
Нет, она ехала не к нему, не к Ботанику, пусть в глубине души и надеясь, что там может произойти их встреча.
Изначально у нее не было конкретной цели для поездки в столицу, кроме как вырваться из-под навязчивой опеки родителей и других воспитателей. Объявила всем, что едет поступать в институт, а сама, едва очутившись в большом и незнакомом городе, тут же пустилась во все тяжкие. Ей необходимо было самоутвердиться, и она делала это единственным понятным ей способом — нарушала запреты. Что и кому она доказывала? Никогда у нее не было такого количества случайных связей и безрассудных поступков. Не ради денег. Вернее, не только ради денег. Она отчаянно стремилась к независимости и взрослой жизни и была готова платить за это чем угодно…
Настя подала документы в Плешку, все более входивший в моду Плехановский институт. Подруги ей завидовали, а родители радовались: хорошую специальность получит их дочка, очень нужную по нынешним временам. Мысль о том, что любимое чадо может туда не поступить, отвергалась сразу — как же, одна из лучших учениц в школе, совсем чуть-чуть не дотянувшая до медали.
Настя благополучно завалила первый же экзамен по математике. Но нисколько об этом не жалела. Потому что в ее жизни появилась Катька.
Катька — это что-то. Оторва, каких еще свет не видывал. Во всяком случае, Насте такой она показалась с первого взгляда. Крутой прикид, мини-юбка, рыжая грива на голове, после химической завивки рассыпавшаяся на тысячи кудряшек, а главное — полная независимость во взглядах и в поведении. Казалось, что для Катьки вообще не существует запретов — девочка без комплексов! Немного позже Настя поняла, что все это далеко не так. Но поначалу она Катьку именно такой и считала — деловой, самостоятельной, сильной личностью. Ведь сама Настя и девочки, с которыми она дружила у себя в городе, были совсем другими. Да и мама пришла бы в ужас, если бы увидела Катьку.
Но обо всем по порядку.
С Катькой Настя познакомилась, как потом выразилась ее новая подруга, «не отходя от кассы», то есть в аудитории, прямо на экзамене. Настя получила листок с экзаменационным заданием и тупо смотрела на формулы, ничего в них не понимая. Таких примеров в их школе они не решали.
Вначале она попробовала взяться за первое уравнение. Исчеркала формулами листок черновика, но решить не сумела. Приступила к другому уравнению — результат все тот же. Настя занервничала, потом рассердилась, а потом успокоилась, решила — будь что будет. В конце концов, на этом институте свет клином не сошелся, времени пока достаточно, а в Москве есть еще десятки вузов, куда можно успеть подать документы. Правда, не столь престижных, как Плешка, но ей в принципе все равно, лишь бы зацепиться хоть за что-нибудь. И Настя, время от времени возобновляя тщетные попытки довести решение до конца, начала разглядывать сидящих в аудитории товарищей по несчастью. В столицу она приехала всего пару дней назад, только и успела, что устроиться в общежитие, еще ни с кем и не познакомилась. Даже трех своих соседок по комнате она увидела лишь мельком утром, когда те красились наспех перед зеркалом и куда-то стремительно убегали. А появлялись они потом только поздно ночью, когда Настя уже крепко спала.
Справа от нее сидела рыжая девица с крутым химическим перманентом, которая большую часть времени рассматривала свои ногти — ярко-красный лак на них наполовину облупился. Сначала она Насте не понравилась — терпеть не могла нерях. А девица, наоборот, то и дело старалась привлечь к себе ее внимание, несколько раз даже пыталась заговорить. Но Настя игнорировала эти попытки, потому что перед экзаменом всех строго предупредили: за разговоры, шпаргалки и тому подобное можно сразу вылететь из числа абитуриентов.
В аудитории было душно, и рыжая соседка сняла с себя кожаную «рокерскую» куртку, оставшись в оранжевой маечке с короткими рукавами. На левом предплечье девушки Настя увидела цветную татуировку — бабочку с распластанными крылышками. Рисунок словно приворожил Настю, глаз не могла от него отвести.
Девица перехватила ее взгляд и, улучив момент, когда ассистент профессора, наблюдавший за абитуриентами и все время ходивший по проходу между рядами, отошел довольно далеко, наклонилась к Насте и прошептала: