Чтение онлайн

Наверное, речь может идти не о факте передачи сообщения, а о сложном динамическом процессе выработки общего смысла в результате совместной «подстройки» участвующих сторон. Причем «подстройке» по типу «обратной связи», об «резонансе» личностей. Вступая в многостороннее общение с вероятностным исходом, участвующие стороны поступают двояко: во-первых, «преследуют свою выгоду»; во-вторых, учитывают «выгоду» других сторон. В результате возникает некая социально-культурная общность, в которой произведение — лишь ядро и которая является самовозобновляемым и самонастраивающимся процессом.

Безусловно, что чаще всего той «выгодой», что преследуют стороны, является смысл, вкладываемый или извлекаемый. Однако, оказывается, что, в известной степени, он носит конвенционный и вероятностный характер. Для самонастраивающейся системы важен не сам смысл, а выработка смыслового единства, то есть истина как бы приносится в жертву интересам общения в процессе чтения.

Важно, что результатом литературной коммуникации является не прагматика извлечения смысла, а развитие языка той стихии, что хранит в себе память о всех сообщениях в прошлом и содержит все сообщения будущего.

Как в свете данной теории выглядит литература НФ? Она представляется более универсальным средством общения, более широкой социально-культурной общностью: читатель — писатель — и более легко настраивающимся процессом, именно в силу своей анти-смысленности, то есть иррациональности, и в силу более сильных используемых средств.

Ведь что греха таить, в наше смутное, иррациональное время фантастическая литература оказывается более адекватной душевному состоянию общества. А по отношению к традиционной литературе выглядит как противник, лучше вооруженный и не ведающий ограничений в борьбе.

Прагматический смысл, который мы извлекаем из произведения, — это прежде всего норма, правило, предписание. А коли смысл приносится в жертву общению, то на первое место выступает именно фантастика, потому что общаться более удобно на эмоциональной основе.

По выражению известного фантаста: «Сейчас никто не спрашивает, откуда у кота сапоги». Это означает, что наукообразная «подпорка» под НФ рухнула и фантастика предстает как чистое фантазирование, свободный полет воображения. А кроме того, она использует, эксплуатирует такие сильные эмоции, как страх перед непонятным, потусторонним, предчувствие беды, кризиса, жажда абсолютной свободы, запредельного и т. д.

Хорошо это или плохо? — подобный вопрос не имеет смысла. Важно, что имеет место массовое явление, значит — на то есть психологическая потребность. Общество вдруг усомнилось в «здравом смысле» традиционной литературы и стремится прорваться к истине другим путем.

Оценить результаты этого порыва можно будет только через годы.

Другой немаловажный, замеченный многими исследователями факт состоит в том, что фантастика сама по себе стала разбиваться на жанры и поджанры: драму, мелодраму, комедию, притчу, детектив, сатиру и т. д. Другими словами, она как бы подменяет собой «набор» традиционных литературных жанров и становится над-литературой. Если литература — язык общения, то фантастика сверхъязык, более гибкий, использующий более эффективные средства, а кроме того, более простой и универсальный по организации. Как акт коммуникации, как ядро общечеловеческого общения — он более удобен. И может быть, именно сейчас, когда все разваливается и связь между людьми утрачивается, данное качество фантастики наиболее важно и ценно.

В последнее время часто приходится слышать о кризисе нашей научной фантастики, — эта глубокая мысль декларируется даже в газетах. Да и вообще, где у нас теперь нет кризисов?

Конечно, если рассматривать НФ как «эзопов язык намеков» или как «роман-предупреждение», то есть на уровне наших теоретиков НФ, то почему бы и нет? О чем нам можно еще намекать, если все и так «кроют открытым текстом», или о чем еще нас можно предупредить, чего бы мы со страхом уже не ждали?

Ни один фантаст не смог «предупредить» нас о Чернобыле.

Но вдумаемся, ведь есть фантастика и фантастика. И может быть, фантастика «в лучшем смысле» выражает глубинные подвижки материков общественного сознания, которые еще предстоит разгадать? И может ли вообще находиться в кризисе жанр, языком которого служат «вечные типы», в гораздо более «чистом виде», чем в традиционной прозе?

Наши теоретики НФ удручающим образом твердят об идеях, коллизиях и сюжетах, но это не символический уровень восприятия. А вечные типы архетипы Юнга — вступают в нашу НФ из бессознательного, совершают по ней свой путь и умирают, никем не замеченные. Никому не приходит в голову спросить: в чем было их назначение?

Но прежде всего: о чем идет речь. Само понятие архетипа у Карла Густава Юнга сложно и ступенчато. Юнг сравнивал его с системой осей кристалла, по которым происходит концентрация чувственного «вещества», это своего рода пустая матрица.

Первым родом архетипа является «архетип поведения» — тип самого нижнего уровня. В психике, над влиянием исторического развития, отложились наиболее удачные типы реакций на обстоятельства жизни.

Конкретно это выражается в том, что человек в обыденном поведении предрасположен к определенным поведенческим ролям. Они приятны ему, он в них бессознательно заинтересован, вероятно, в свое время они служили ему для адаптации в коллективе, племени.

Классификация «архетипов поведения» дана учениками Юнга. По странному дуализму человеческой души, человек расположен к следующим поведенческим типам: покровительствовать и быть опекаемым; созидать и разрушать; все прощать в совершать возмездие; быть нарциссом и Пигмалионом; преследовать в чудесно спасаться; невинно страдать и быть конкистадором; раскрывать тайны и хранить тайны и т. д.

Легко заметить, что писатели давно используют данные типы поведения, которые «льстят» читателю. Читатель легче всего отождествляет себя с героями, чье поведение укладывается в эти роли.

Второй архетип — глубинный. Он отражает наиболее всеобщие, универсальные закономерности психики человека и сам по себе никогда не осознается и прямо не проявляется.

Вот некоторые из них: архетип Тень — наше вытесненное «Я», отражение с противоположным знаком, наш отрицательный двойник. Архетип Анима и Анимус это женская природа в мужском, и наоборот. Вероятно, в человеке от рождения существуют две матрицы, мужская и женская, но в ходе развития и воспитания «заполняется» лишь одна; но и другая не исчезает, а продолжает существовать как возможность. Третий архетип — «Мандала» — мудрость ребенка, или детскость старости. Он означает замкнутость времен, возрождающуюся мудрость, обновление. Архетип «приёмной матери» и «дважды рожденных» — он символизирует, помимо рождения физического, рождение духовное, то есть достижение определенной степени зрелости и принятие в определенный круг избранных. И так далее, примеры можно продолжать. «Глубинные архетипы» Юнга использовались им в психотерапевтической практике.

И наконец, третий род архетипов, архетипы-образы, имеют непосредственное отношение к литературе, ибо являются «зримыми» выражениями коллективного бессознательного и персонифицируются в характере. К ним Юнг относил Адама — воплощение человеческой обреченности к смерти; Христа — искупление, как перемещение на жертву своей вины; Моисея — основателя рода, отца-покровителя; Скорбящей матери — как вечной женственности; Одиссея — как воплощение предприимчивости и познания, Блудного сына, Золушки и т. д. Легко заметить, что «архетип-образ» — это «созревший» до осознания «архетип глубинный» и что оказывается он где-то на полпути между «архетипом глубинным» и «архетипом-поведением». Последнее обстоятельство имело в практике Юнга большое значение, потому что именно в осознании глубинного архетипа до «архетипа-образа» Юнг видел средство лечения неврозов.