Чтение онлайн

— Перейти в свою противоположность. Любовь — в ненависть...

— Нет. Любовь может перейти в сомнение и потом — в ностальгию по ней же, исчезнувшей. Если что-то перешло в ненависть — это была не любовь. Это была гордыня. Она может очаровывать окружающих, но никогда не станет любовью.

— Гордыня — тоже иллюзия. И очень стойкая. Но вся штука в том, что только иллюзиями люди и живут. Когда пропадает последняя, мы умираем.

— Последняя иллюзия? Может быть. Но есть еще надежда... Она не умирает никогда.

— Хочется верить.

— Мне можно верить, — улыбнулась Аня. — Ты мне веришь?

Олег закрыл глаза. И вспомнил древнюю мудрость: «Никто не может знать полет орла, пополз змеи и помыслы женщины».

— Ночью, когда увидела тебя с этим щенком... И ты посмотрел на меня... И сам ты был как потерянный щенок... Или — медвежонок, у которого злые охотники убили маму... Беспомощный и добрый... И я была с тобой совершенно искренней. С тобой это почему-то очень легко — быть искренней. Ты смотришь с таким... с таким восхищением, что каждая, наверное, готова на что угодно... Это возвышает.

И сколько бы тебя ни обманывали и ни предавали, твой взгляд всегда будет таким.

Потому что — ты такой. Раньше я таких не встречала.

Сон был сумбурный. Снились какие-то лестничные пролеты, всходы, подвалы...

А потом он бежал куда-то и — зацепился локтем за какой-то ржавый гвоздь, попытался вывернуться, но вместо этого — упал с грохотом на пол, чувствуя, как плечо и всю руку сводит тянущая боль.

И понял, что уже не спит. С вывернутой в плечевом суставе рукой он лежал на полу около диванчика. Его держал Сева. Борзов стоял, ощерившись, рядом.

— С добрым утречком, медвежонок.

Олег только поморщился:

— Такое утро можно считать добрым?

— Смотря для кого, — продолжая нехорошо улыбаться, бросил Борзов.

— Может, ослабишь хватку? Не убегу, — кривясь от боли, сказал Олег.

— Не убежишь, это точно. Бежать придется мне, — ответил за охранника Борзов.

— С чего? Моя схема сработала.

— Но... Биржа еще не открылась, но мне сообщили... Сначала мировые нефтяные трейдеры, а потом и ОПЕК сделают сегодня заявления о коренном изменении и новой скоординированной политке в области нефтедобычи... Часика в четыре по московскому времени... Понимаешь, что это означает? Посыплются все российские «голубые фишки»... Вся нефтянка... — Борзов закашлялся, помотал головой, продолжил:

— Никто из предполагаемых воротил российского и мирового фондового рынка, как и никто из олигархов, больше не вольет в купленные нами акции ни цента. Никто из политиков не станет давить: нефтянка и энергетика — это становой хребет и основные валютные поступления, станут спасать их. Даже ценой президентской короны. — Борзов усмехнулся невесело. — Возможно, эта цена была назначена изначально, а? В таких играх «наши не пляшут». Что остается? — Борзов засмеялся скрипуче. — Лучше пить жидкий чаек, чем никакого.

— Лучше. Но... Мы не использовали все возможности.

— Всех возможностей нет ни у кого. Только у Господа Бога. Но он не играет на фондовом рынке. Ты понял, что это означает для нас? Хотя — для тебя уже ничего.

Борзов обхватил ладонями лоб, скрутился сжатой пружиной, расхохотался:

— Подумать только! Меня — меня! — завлекли играть «зайчиком»! Ты-то, Медведь, игрок, но... Ты же умный! А когда большие мужчины ведут финансовые разборки с очень большими мужчинами, — мы здесь не танцуем ни под какую музыку, мы просто болтаемся на веревочках! Ты же умный, как ты попался?

— Я все рассчитал стратегически правильно. Но... не правильно выбрал время.

— Все идиоты упорны в своих заблуждениях. Пожалуй, ты умрешь с улыбкой.

— Ты хочешь успеть вынуть деньги, Борзов?

— Ну конечно! И с прибылью! Сколько сейчас влито в наш рынок? Миллионов пятьсот? С открытия до четырех я вытащу соточку и десятку, а то и полторы сверху... Сотку верну кредиторам — чтобы не нарушать отчетности, и — сольюсь...

— Ты не успеешь вынуть столько до четырех...

— Медведь, на меня будут работать пять брокерских контор, не считая твоей.

Неужели ты думаешь, я не подстраховался?

— Знаешь ты — знают и воротилы, и если они тоже примутся изымать капиталы...

— Не начнут. Ты же прекрасно понимаешь, им не до этого. Да и... «полная тайна вкладов». Когда люди работают десятками миллиардов, на сотни миллионов им пока наплевать.

— Наш рынок все равно поднимется.

— И что с того? Через полгода, не раньше. После выборов. Может быть и до, но... «В твоем доме заиграет музыка, но ты ее не услышишь...» — Борзов замолчал, убежденно кивнул своим мыслям:

— Большие мужчины возьмутся поднимать «голубые фишки» — чтобы сохранить баланс экономики...

— Я могу тебе помочь.

— Нет нужды. Ты покончишь с собой — извини, Медведь, поскольку тебя все равно пристрелят по-лю-бому... Раз уж будешь для всех работать козликом отпущения — будь им и для меня, грешного, за компанию... Договорились?

— Тебе нужно мое согласие, Борзов?

— Нет, конечно. Но на душе было бы легче. Извини, Медведь, на этот раз представления с секундомером не будет. Все по правде. Говорят, история повторяется дважды: один раз в виде трагедии, другой — в виде фарса. Это ложь.

Если первый раз бывает трагедия, второй — драма уединенного безумия. — Борзов повернулся к помощнику:

— Кончай его, Сева.

Охранник большим пальцем взвел курок.

— Можно спросить?

— Валяй, Гринев. Только быстро и незатейливо.

— Аня... Она... меня предала?

— Что у тебя за мысли, Гринев! Ты сейчас будешь лежать грудой неодушевленной материи, а тебя волнует какая-то девка?

— Ты не ответил.

— Предают только свои. Она тебе своя?

— Так это — она?

— Нет, Медведь. Аня — просто приблудная девка.

— Где она?

— Почем я знаю! Может, пописать вышла! У тебя все? На этот раз действительно — все.

Борзов не фиглярствовал, он был целеустремлен и логичен.

— Тогда — без обид. Ничего личного. Чистый бизнес.

Олегу казалось, что он продолжает смотреть сон.

Длинный, тягучий, затянувшийся сон... И сейчас он кончится. Быстро, легко, беззвучно: человек не слышит выстрела, который его убивает. «Господи, буди милостив мне, грешному...» Он полулежал, скрученный Севой, вплотную к виску был приставлен пистолетный ствол, и совсем не был холодным... Перед глазами Олега серел лишь прямоугольник коврового покрытия, пахнущий пылью и моющим средством с эссенцией апельсина... И в голове было пусто. Совсем. Вот только этот ненастоящий апельсиновый запах... По нему невозможно было представить оранжевый солнечный плод... Олег и не представлял ничего. И ни о чем не думал. И ничего не вспоминал. В мозгу болталась ритмичная рекламная песенка: «Просто добавь воды!» Олег облизал пересохшие губы. Он хотел пить.