Чтение онлайн

Сам о том не догадываясь, он сделался продолжателем славного и многоликого ряда святых Антониев, среди которых был и основатель монашества в раннехристианскую эпоху, и такой же другой – основатель монашества на Руси.

Он был нигде и везде. Однажды Он даже открыл глаза, но не ощутил ничего, кроме боли. Нестерпимо болела голова и страдало тело. Это длилось лишь мгновение, а потом мир снова исчез из его сознания.

Несколько раз возникали чьи-то лица. Крупные и расплывчатые, они словно проплывали перед самыми глазами. Он не мог их узнать, хотя то были лица родных людей. Может быть, матери, а может быть, жены или дочери. Не узнавая, Он ощущал исходящую от них добрую теплую энергию. Возможно, именно так чувствуют дети, находясь в материнской утробе. Несколько раз около губ его оказывалось теплое ароматное питье, кто-то приподнимал ему голову, и Он послушно выпивал все до дна. Однажды, когда Он снова открыл глаза, в сумеречной дымке возникло изображение старика с мохнатыми седыми бровями, который приложил палец к своим губам и, приподняв его голову, поднес ему ко рту глиняную плошку с теплым травяным питьем. Он послушно допил содержимое плошки до конца и снова закрыл глаза. Так повторялось до тех пор, пока Он не услышал:

– Очнись, Савва, теперь ты видишь и слышишь, открой глаза, Савва.

«Это мне, – понял Он. – Это я – Савва».

Он открыл глаза и увидел вновь сурового старика с седыми мохнатыми бровями.

– Ну, – спросил старик, – належался, Савва? Пора вставать, надо начинать жизнь. Если ты меня понял, скажи «да».

– Да, – откликнулся Савва.

Старик перекрестился, и лицо его помягчело.

– Попробуй-ка подняться. Только не торопись.

Он подставил руку, и Савва медленно сел на постели, потом спустил ноги на дощатый пол, потом, держась за стариковскую руку, встал, и мир перед ним пошел кругом.

– Это ничего, – ободрил старик, – скоро привыкнешь. Меня зовут Антоний, ты в моем доме, я тебя выходил.

– Спасибо, – отозвался Савва, снова сев на жестковатую постель.

– Благодаришь, стало быть, голова варит, – слегка обрадовался чему-то старик. – Но ты ее эти дни не напрягай, пусть привыкает. А сейчас – спи.

И едва Антоний дотронулся до него, как Савва опять впал в глубокий сон. Только на этот раз сон был не болезненным, а легким и сладостным.

Проснувшись в отсутствие старика, он сделал несколько самостоятельных шагов по комнате и подошел к маленькому мутноватому оконцу. Перед ним была небольшая поляна, дальше текла река, а вокруг стоял лес.

– Изучаешь? – спросил тихо появившийся в дверях Антоний. – Это хорошо. Пойдем, выйдешь на волю, вдохнешь свежего воздуха, а завтра дам тебе работу.

Савва с помощью старика вышел за дверь и зажмурился от яркого дневного света. Когда его снова шатнуло, Антоний посадил страдальца на завалинку.

Рядом на двух невысоких рябинах свисали красные тяжелые кисти. За домом был огород.

– Вот так, подыши пока, – проговорил, едва скрывая тихую радость, дед.

Савва еще раз оглянулся вокруг на уходивший полукругом к реке лес и ощутил беспокойство. Вроде бы ему надо было куда-то идти..

– Что я тут делаю? – спросил он с недоумением. – Или я к вам лечиться приехал?

– То тебе лучше знать, – ответил со спокойной рассудительностью старик. – Только голову попусту не напрягай. Что надо – само вспомнится, а что не надо – то и забудется.

– Подождите, а вы-то кто? Вы мне родственник или как?

– Родственник, – согласился дед. – Мы на земле все родственники. Пойдем-ка назад. Поспи малость еще, а завтра, как силы в тебя войдут, станешь мне помогать.

Дед ввел Савву в дом, посадил на постель. Теперь Савва разглядел и ее. Это была сколоченная из досок лежанка, не ней – сенной матрас и вместо белых больничных простыней – что-то цветастое, ситцевое. Он хотел еще о чем-то спросить старика – о чем, даже и сам толком не знал, – но что-то неясное его сильно мучило. Однако старик на мгновение легко дотронулся до плеча, Савва ощутил едва заметный укол и немедленно погрузился в сон.

Выздоровление Саввы шло быстро. Уже на другой день после первого выхода на свежий воздух он помог деду пилить дрова. Потом, после недолгого отдыха, выкопал остаток картошки из огорода.

– Помощник, это хорошо, – несколько раз с удовольствием повторял Антоний. – Иногда так третья рука нужна, а где ее взять! Завтра пойдем в тайгу, одолень-трава поспела.

Однако завтра уходить никуда не пришлось. К вечеру, когда дед решил поколоть распиленные дрова (жильцу он это дело пока поручать не желал), Савва почувствовал неожиданное беспокойство, а потом сообщил деду:

– Кто-то к нам едет, то есть, я хотел сказать, плывет.

– Да ну? – удивился Антоний и, отложив топор, ненадолго замер и согласился. – А и в самом деле плывут. – Потом, взглянув на Савву пристальнее, чуть дотронулся до плеча и попросил:

– Ты попробуй-ка рассмотреть: кто плывет, на чем и зачем? Только глаза прикрой, тут другой, внутренний нужен взор.

Савва послушно закрыл глаза, и то, что его беспокоило, стало проступать неясными силуэтами, словно видения из тумана.

– Плывут, точно плывут! – сообщил он. – Что-то большое, словно баржа.

– Верно, сухогруз называется, – согласился дед. – Еще всмотрись.

– Люди, как раз про вас говорят, какие-то коробки, прикрыты и рядом собака. Да… собака!

– Молодец! Ну, молодец! – обрадовался дед. – Все разглядел! Тогда утром никуда не пойдем, будем встречать гостей. Сложи пока дрова.

Старик показал, куда класть колотые, куда отбросить пиленые. Пока Савва занимался этой работой, Антоний делал другое – готовил посылку для судна.

Посылка состояла из довольно легких больших картонных коробок, внутри которых были плотно уложены двойные мешки с сухими травами: внутренний – из брезента, внешний – из полиэтилена.

Савва помог и в этом деле: дед писал чернильным карандашом на листах белой бумаги крупными буквами этикетки, а он крепил их на коробки и обклеивал скотчем, чтобы не промокли.

Скоро все пространство сеней с дощатого пола до потолка было заставлено коробками.

– Это – лекарю в город, – объяснил дед.

Утром сухогруз, на корме которого было написано «Лена-28», хрипло гуднув, осторожно приблизился правым бортом к высокому берегу, где была солидная глубина. Вахтенный бросил Антонию с Саввой два тонких конца с грузиками, к которым были привязаны более толстые корабельные канаты. Швартовы замотали вокруг ближних сосен, вахтенный выдвинул сходни, по ним сошел судовой стармех, пожал Антонию руку, приветственно похлопал его по плечу, а потом, немного подумав, пожал руку и Савве. Матросы в это время перенесли на берег по пружинящим сходням несколько тяжелых мешков и картонных коробок.

Коробки с травами стояли уже под соснами в полной готовности к погрузке.

– Что, старина, никак жильцом обзавелся? – весело спросил стармех.

– Обзавелся, – согласился дед.

– А у меня к тебе просьба. Капитан опять занемог. Так скрючило, что команде показываться не хочет. То ли просквозило где, то ли повернулся не так.

– Пойдем выпрямлю. И ты, Савва, со мной иди, пригодится.

Стармех провел их по судну вдоль борта к капитанской каюте. Постучав, открыл дверь, сунул голову и объявил:

– Привел, Андреич! Ты там как, готов?

– Готов, – тоскливым голосом отозвался капитан. Он лежал на койке, в длинных цветастых трусах, спиной кверху.

– Ну, дед, хоть вешайся! Так искорежило, что если сесть, так уже и не встать. Прямо посреди вахты. Еле до каюты добрел. Ты тогда, помнишь, два года назад меня полечил, так был полный о' кей!

– Ну и сейчас выправлю, не тот случай, чтоб вешаться, – проговорил Антоний, приблизившись к загорелой, в рыжих волосиках капитанской спине.