Чтение онлайн

Вот оно свернуло с проселочной дороги на тропинку, устланную опавшими кедровыми иголками (здесь уже не было скамеек), и зашагало по направлению к округлой вершине ближнего холма. Прежде чем оно достигло лощины, также поросшей лесом, то есть центра Менчас-тридас, я бросил взгляд назад и сквозь просеку зафиксировал озеро Санкт-Морица; на просеке (берег озера был скрыт) никого и ничего не было видно: ни человека, ни зверя, ни дома, а на просматриваемой части озера я не обнаружил ни единой лодки; озеро казалось тихим по поговорке «в тихом омуте черти водятся», только время от времени водная гладь подергивалась бутылочного цвета рябью, как бы покрывалась мурашками, озеро знобило. Этот уголок природы напоминал Север — пейзаж с фиордами. Наверху, в узком просвете, виднелся кусок голого хребта, который венчал раздражающе чистый, безоблачный, неестественно синий, васильковый небосвод. Южный небосвод. Норвегия в Италии. Впрочем, итальянское небо так и не сумело вызвать улыбку у сурового фиорда.

Три огромные вороны плавно летели к просеке; они приближались очень медленно и безмолвно, еле-еле шевеля своими черными как смоль крыльями. Три Норны [269] . Впрочем, мифологические ассоциации были не к лицу разведгруппе.

Подразделение Требла, состоящее из одного бойца, осторожно зашагало по лощине, удаляясь от озера, а потом сошло с заброшенной тропы и, тяжело ступая, наудачу двинулось в глубь защищенной от ветра низины, оно шло почти беззвучно по мшистой почве; редко-редко когда под ногами хрустнет ветка. Идти без дороги оказалось совсем не трудно. Кедры росли не очень близко друг от друга; единственным препятствием служили более или менее крупные каменные глыбы, которые надо было огибать. Эти валуны, наверно, давным-давно откололись от горного массива Розач или же скатились с нависших горных круч, повалив при своем падении немало деревьев. Но раны уже давно затянулись, а бури нанесли на валуны перегной, на котором росли теперь кривоствольные деревца: стелющиеся сосны и ольхи, а также карликовые кедры. Дальше всех продвинулась глыба, на которой притулилась заблудив-шаяся Ксана; это было в ту холодную майскую ночь, когда мы получили известие о скоропостижной «кончине» Гропшейда в Дахау… Запрещенная тема для разведподразделения. А может, не запрещенная? Ведь то, что произошло с Гропшейдом, не в последнюю очередь побудило его двинуться в поход.

Лиственниц, которые были намного выше кедров, становилось все больше, их похожие на паутину, призрачные игольчатые, зелено-золотистые кроны напоминали об осени. Издали доносился монотонный шум; но ветра не было, и, значит, это не мог быть шум деревьев, вероятно, возле Квелленберга шумел водопад. Подразделение Требла в составе одного бойца крадучись обошло длинный, поросший зеленью обломок скалы и очутилось на маленькой полянке, на которой кое-где росли ольхи с морщинистыми стволами, и тут ему неожиданно открылась… одинокая могила.

Квадратная плита слегка осела на лесном мху, вокруг нее стояла низкая, изъеденная ржавчиной кованая ограда. Черный мрамор был настолько гладкий, что за него не сумели уцепиться ни мхи, hi; лишайники. На могиле не было цветов, даже давно увядших, да, цветов не было и в помине. Надпись, сделанная готическим шрифтом, от времени стерлась; правда, на выгравированных буквах еще сохранилась позолота, но блеск с нее полностью сошел. Зато черный мрамор будет блестеть вечно.

Чьи останки могли покоиться в этой глуши? Двенадцатилетнего мальчика из Голландии, который погиб здесь тридцать один год назад? Быть может, беднягу убил камень, сорвавшийся с Розача? Но обломки скал лежали в этом высокоствольном лесу уже лет сто, если не больше. А может, его убила молния? Это было уже вероятней. А может, этот Жан погиб зимой, катаясь на санках? Нет, спуска для санок здесь не было. И почему лапидарную надпись не украсил хоть какой-нибудь орнамент? Почему на камне не было даже креста? Неужели убитые горем родители Жана были вольнодумцами? И еще: разве разрешалось хоронить человека, погибшего от несчастного случая, на том самом месте, где это произошло, на месте происшествия (особенно в этой стране, где не скупились на запреты)? Или может, под могильной плитой лежала собака? Это было более вероятным. Собака, которая браконьерствовала и которую хозяин, приезжий из Амстердама, не смог спасти от выстрела лесничего… Достаточно вспомнить последнюю волю де Коланы, выраженную в его завещании.

Если бы не ссора с тен Бройкой, я спросил бы у него. И если бы я сейчас не вел войну… Йооп, который жил постоянно недалеко отсюда, наверно, знал, что за Жан покоится под надгробьем: ребенок или пес… И тут внезапно подразделение Требла охватило сострадание к незнакомому существу, сострадание, не приличествовавшее боевой единице.

В мирные времена в самый раз было бы вознести на этом месте панпсихизмическую молитву.

Но тут вдруг с Квелленберга донесся крик.

Кто-то кричал примерно в полутора километрах отсюда. И хотя слов я не расслышал, ясно было, что это не тирольская песня с переливами. Вначале раздалось протяжное! «Ооо-ооо!» Потом все смолкло. И снова: «Оооо-ооо!» Заключительное «о» каждый раз было на терцию ниже. А после этого прозвучал гораздо более короткий крик; несмотря на то что он доносился издалека, в голосе кричавшего можно было различить требовательность и даже нетерпение: «…о!»

Не исключено, что это был враг — Крайнер, который искал Мостни. Подразделение Требла в составе одного бойца пришло в движение. Скатанная вельветовая куртка была быстро спрятана под ольхой, «вальтер» в мгновение ока появился из кобуры, магазин был открыт, и Требла констатировал, что в нем шесть патронов и один сидит в стволе… Крики, доносившиеся откуда-то с Квелленберга, повторились; казалось даже, что они несколько приблизились; я подумал, не было ли это «о-о-о» из слова Шо-орш, но сказать ничего определенного пока не мог. Надо немедленно уходить в укрытие.

Возле могилы Жана громоздился длинный валун, когда-то он откололся от нависшего склона горы, валун метров пять высотой посреди лиственничного леса — он как бы делил пополам маленькую полянку, — плоский наверху, он порос стелющимися соснами, их стволы свисали вниз, а по бокам тянулись скамьи из дерна, по которым можно было легко взобраться на эту как бы созданную по наитию самой природой охотничью вышку. Оказавшись наверху, боевая единица поползла на четвереньках, пробираясь между искривленными стволами, потом легла на живот и приготовилась ждать, чувствуя себя в надежном укрытии. Если враг пройдет мимо могилы Жана в поисках своей отколовшейся половины, он… он меня все равно не обнаружит, хотя мои пикейные панталоны и не были защитного серого цвета. Проползая вперед, к краю каменной плиты, с тем чтобы получить более широкий обзор, я, безусловно, подвергал их известной опасности. (О, если бы это было единственное, что подвергалось опасности! Не говоря уже о том, что на Шёнлатернгассе, Вена I, хранилась целая партия товара — восемь пар точно таких же немодных штанов, — разумеется, в надлежащее время они будут конфискованы Лаймгрубером в качестве вещественного доказательства государственной измены.) Длина валуна была приблизительно двадцать пять метров. Подразделение в составе одного бойца доползло почти до самого его края…

— Ооо-ооо! О… о!

Человек, который кричал, шел теперь по лесу. Очевидно, он приблизился к могиле Жана на довольно значительное расстояние, и сейчас протяжный зов — мажорный, звучавший терцией ниже, а также короткие нетерпеливые окрики — повторяло приглушенное эхо. И все же неизвестный по-прежнему находился слишком далеко; различить, произносит он имя Шорш или нет, было невозможно. Тем временем подразделение Требла в составе единственного бойца добралось до переднего края валуна; решив применить военную хитрость, оно намеревалось отозваться, крикнуть, например: «Я зде-есь!» — и тем самым заманить неизвестного на ольховую полянку… но тут, глядя вниз с высоты плоского валуна, оно вдруг замерло от неожиданности.

Черт подери! В трех-четырех шагах от основания глыбы расположился враг. Отколовшаяся от врага часть. Там спал Мостни, неразговорчивый Шорш, я увидел неизменный свитер с египетским орнаментом — сейчас свитер был вместо подушки подложен под левую щеку спящего. Шорш был в брюках-гольф, в зальцбургской рубашке в мелкий цветочек, рукава ее были высоко засучены и открывали длинную правую руку (на левой он лежал), красную руку со светлыми волосками, на которой был виден свежий солнечный ожог. Да, белесый, почти белый волосяной покров руки резко контрастировал с ярко-красной, слегка шелушившейся кожей. Мое лицо оказалось совсем близко от спящего. Так близко, что я мог разглядеть мух, которые разгуливали в чащобе — в белесых волосах, покрывавших руки Мостни. Вот сейчас рука еле заметно шевельнулась — очевидно, спящий хотел согнать мух, — потом снова замерла, вытянувшись на мху. Длинная сильная рука, ярко-красная с белесыми волосками и с раскрытой ладонью, словно и во сне Мостни в любую минуту готов был что-то заграбастать.

На небольшом расстоянии от растопыренных пальцев правой руки лежало оружие. Сравнительно миниатюрное. Наверно, мелкокалиберная винтовка.

Парень снял свои грубые полуботинки, так называемые горные башмаки, и аккуратно поставил их — каблук к каблуку — на мох. Какой высокий балбес! В нем было не меньше 1 м 88 см. Его голени, обтянутые белыми шерстяными узорчатыми носками (на сей раз это не был египетский узор), производили впечатление непомерно длинных. А какие у него были огромные ступни… дегенеративные ступни. Спящий лежал, слегка отвернувшись, но недостаточно, чтобы скрыть выражение лица, выражение расслабленности, граничащей с идиотизмом. Из-за солнечного ожога прыщи на его лице меньше бросались в глаза. Соломенный вихор, который он зачесывал назад, во сне растрепался и свисал почти до самого ярко-красного носа. От глубокого ровного дыхапия спящего врага длинная прядь равномерно вздувалась…