Чтение онлайн

Значит… вор? Но стоит ли из-за этого презирать человека? Я продолжала сидеть рядом с ним. Мужик замолчал, хмель начал одолевать его, глаза затуманились. Он задремал. Чужой сладкий сон так заразителен. Да ещё дорога – длинная, нудная… Сквозь объятья ресниц было видно, как суетились люди, ходили туда-сюда, проводница объявляла станцию, кто-то ругался, пищали дети… А вот с детьми в таких вагонах не стоит ездить, жалко их, малюток, – думалось мне. И… я бегу, бегу по ослепительному снегу, снежинки вальсируют и падают мне на лицо, я смеюсь, так заразительно, что деревья начинают перешёптываться и скрипуче подсмеиваться надо мной. Я падаю в сугроб, встаю, снова падаю… и смеюсь… Вот оно – счастье! Такое же хрупкое, как снежинки.

– Ах ты, сволочь такая! Да как же тебе не стыдно-то, у девчонки-то… Да я ж тебя сейчас размажу по этой стене! – ворвался в моё сознание крик, и я проснулась.

– Что, что происходит?

– Да эта морда цыганская шубу-то твою – в сумку и понесла… Еле отобрал…

Я почувствовала растерянность, почему-то взяла шубу, надела и села… молча…

На станции меня встречали мама и папа. Я вывалилась в их объятья. Говорили, говорили, говорили, от радости всё перемешалась в голове. Поезд проревел и тронулся. Я вздрогнула, посмотрела на окна – он, потрёпанный и мрачный, махал мне рукой. Махал так трогательно-робко, как ребёнок. Почему «как»? В тот день он был новорожденным шестидесятилетним ребёнком в этом мире. И впереди – чистая гладь жизни… «Напиши что-нибудь… но не ставь кляксу…» – подумала я.

Папа взял мой пакет, и мы пошли к «уазику». Машина фыркнула и завелась. Десять минут до дома.

После расцеловываний-обниманий, я решила разложить свои пожитки. Платье… свитер… книга… часы… часы… часы… ещё часы… В кармане шубы – часы… часы… часы… Часы?!

Приложила к уху – тик-так, тик-так, тик-так… Все часы были заведены – жизнь продолжалась.

Мне посчастливилось родиться в Великой стране. В стране Великих людей. В стране Великих рек. В стране Великих степей. В стране Великих лесов. Мне посчастливилось впитать любовь к родной земле так рано, что я никогда не помышляла от неё оторваться. И даже годы, проведённые в Армении, не сделали меня ни на каплю меньше Русской, чем я была двадцать лет назад. Да и Армению я бы так не полюбила, если бы во мне было мало русской открытости и великодушия.

Каждое лето я старалась проводить в родном Большом Морце – в источнике моей жизненной силы… Я, как никто другой, знаю, как может чахнуть человек без Родного Дома… И никогда, никогда в жизни я не стеснялась того, что родилась в деревне, в Русской Деревне. О чём я ещё сегодня думаю? О том, что Родина – это не только то место, где ты родился, но и где ты хотел бы умереть, сплестись через корни старых деревьев на кладбище со своим Родом…

Только в родной деревне, которая когда-то казалась мне такой огромной, я заметила, как выросли мои дети. Дом стал меньше. Улицы стали уже. Степи обрели края. А дети, мои маленькие дети, стали больше. Они сидят с друзьями на скамейке, что-то обсуждают, смеются, я смотрю на них издали и не узнаю. Ещё недавно я там же и так же сидела… А теперь я стою поодаль и будто смотрю на себя со стороны…

Так естественно и непринуждённо тут хочется лечь спать в 22.00 и проснуться в 5.00. Как все. Правда, зачастую мой график сбивается: мне хочется в родной деревне видеть день, вечер, ночь и утро. Поэтому сплю я в Морце по настроению.

С утра пробежали с Машей и Кристиной шесть километров по селу и лугам. Люд повываливал из домов: «Ты гляди, эт ктой-то такие бягут?» Не признали земляков! Потом брат объяснил: люди тут просто так не бегают – только в том случае, если что-то сп…дили или от п…дюлей по разным причинам, в том числе и когда что-то сп…дили.

Обратно дочек гнала крапивой: бежать не хотели, а от крапивы летели как угорелые.

А вечером у нас был маленький велопробег в пять километров – до берёзок, берёзовой рощицы, и обратно. Поискала на берёзках знакомые имена. Деревья стоят, а некоторых людей, оставивших метки, давно нет в живых… Не долог здесь людской век. Вспомнились российские трассы: на обочине повсюду могилы. Спросил ли кто этих ребят, хотят они лежать там, где настигла их смерть?! И покоя здесь нет…

…Витька, сын моего брата, собрал веточки, чтобы в следующий раз мы построили свой шалашик. И пожили в нём, хотя бы денёк. Берёзовая роща одарила запахом школьных походов…

Возвращаешься на школьный стадион через двадцать лет после окончания школы, нарезаешь себе круги, вспоминая соревнования и читая старые надписи: «Слава участникам спартакиады», «В здоровом теле – здоровый дух». Солнце клонится к закату, а ты всё бежишь, бежишь, бежишь… И вдруг на твоём пути возникает женщина с косой, довольно-таки аппетитная для той, костлявой. Ты тормозишь, растерянно бормочешь: «Здравствуйте, Вера Васильевна!» (перед тобой самая «страшная» женщина – учительница математики!), ловишь себя на том, что пытаешься вспомнить, выучила ли урок, чтобы иметь право растрачивать свой вечер на спорт… Потом замечаешь, что Вера Васильевна тоже смущена – Господи, она так же краснеет, как и двадцать лет назад!!! – думает о том, что ученица застала её не в костюме – а в халате и с косой…

Ночное небо с россыпью звёзд. Мои дочери Маша и Кристина лежат на покрывале во дворе, долго всматриваются в чёрное полотно, испещрённое перемигивающимися алмазами. Потом обе резко вскакивают и с криками убегают. «Мы так долго смотрели в небо, что оно начало смотреть в нас и засасывать!» – объясняют мне.

Мир моего детства был наполнен суевериями, приметами и деревенской магией во всех смыслах этого слова, хотя здесь Бог живёт всюду, как сказал Бродский. Деревня учит видеть мир по-другому. К примеру, выходишь ночью за порог – и сразу взгляд на небо: молодой месяц стоит на рогу – к дождливой погоде, луна «окольцована» туманностью – к суровому холоду. А по утрецу присматриваешься к солнцу: восходит в тумане – к душному дню, если сильно жарит, вечером точно дождь будет. Я была то ли самостоятельным, то ли очень одиноким ребёнком – вроде со всеми и в то же время одна. Очень любила сидеть и «гутарить с бабками», от которых получила «народные» знания. Я даже не подозревала, что эти знания так глубоко во мне засядут и будут всплывать тогда, когда это необходимо. Никогда не иду в лес, не прочитав заговор от змей и клещей. По утрам смываю плохие сны. Моя бабушка не слыла знахаркой, но всем внукам заговаривала разные болезни. Бывало, появится на глазу ячмень – баба Маша пошепчет, поплюёт в глаз, а к вечеру ячменёк рассосётся. Этот шёпот до сих пор звучит у меня в ушах. Другая бабушка «отговаривала» людей от страхов. Я всё просила её «отговорить» мои страхи, но она всегда гнала меня. А я так боялась тёмных углов, шевелящихся занавесей и больших пространств. Мир был таким огромным, а я маленькой. Если я слышала детский крик «ма-а-а-а-ма» издалека, мне казалось, что этот ребёнок заблудился в мире и его крик слышен во всей Вселенной. Я до сих пор боюсь спать одна в тёмной комнате.

Русская деревня. Здесь всё: чернозём, песок, степи, курганы, ветра. Мои ноги хорошо помнят эту землю. Холодную сверху и горячую при погружении, когда земля хранит в себе жар вчерашнего дня. Эта земля горит в моём сердце. А совсем недавно я босиком неслась по раскалённому ереванскому асфальту. Зрелище, конечно, потрясающее: прилично одетая женщина – и почему-то бежит босиком. От кого? Почему? Армяне – очень неравнодушные люди, поэтому им нужно знать всё. А я не могу остановиться и объяснить – уж слишком горяч ереванский асфальт! Порвалась босоножка. Решила снять обувь и побежать, как в детстве. Тем более что живу недалеко от Дома печати. Но, видно, погорячилась…

Я – один из позитивных отпечатков людей, смотрящих на меня с негативов в виде стеклянных, очень хрупких пластин; не дай Бог уронить или посильнее нажать – разбегутся трещины по их лицам, разъединят их тела, расцепят руки, и не будет мне прощения… Они смотрят на меня из тёмной пучины лет, я дарю их глазам сегодняшнее голубое с белыми облаками небо…

…В старом сундуке сверху лежал семейный помянник. Маленькая пожелтевшая книжечка с именами усопших. Едва открыв сокровищницу, я, можно сказать, равнодушно отложила его, в предвкушении больших тайн. Негативы. Пластинки. Книги. Одежда. Обувь. Фотография. Снова негативы. Книги. Письмо от одного из сыновей. Пересмотрела всё. Перечитала всё. Кое-что примерила. Сложила обратно. В руках остался помянник… Господи! И только в этот миг я прозрела, почему он лежал сверху: открыл – помолись за нас! Какой же заботливой рукой был уложен этот сундук лет тридцать пять назад… Как давно никто не молился за этих людей! Давно прервался благочестивый обычай… Имя хранительницы сундука – Анна («бабка Анютка», как я говорила в детстве, часто бегала к ней «погутарить», у неё я засиживалась в сарае, играя с котятами; и сейчас – там кошка с приплодом). Последнее имя в помяннике – Алексей – её муж. После него ушла она…

Небесное шоу со звездопадом неожиданно завершилось. Смущённо зарделся рассвет, будто темнота, уходя, обнажила что-то потаённое, интимное.

В это утро мне не хотелось спать. Нестерпимое желание пробежаться по утренней росе, охлаждающей ноги до ломоты костей, завязнуть в податливой отдыхающей пашне, которая хранит в себе тепло вчерашнего солнца, и потом снова погрузиться в росные травы, чтобы омыть грязные ступни, не давало покоя.

Деревня ещё спала. Лишь где-то на окраине подавал голос старейший из петухов и лаяла загулявшаяся собака. Подхватив подол юбки, я побежала в старый бабушкин сад, который плавно перетекал в молодую посадку, затем в бахчевое поле, луга для покоса и упирался в реку, на берегу которой папа посадил вишни. Сколько длилось моё сумасшествие, я не помню, но, вдоволь набегавшись, я упала в траву под молодой, усыпанной кровинками, вишней, свесившей надо мной свои тяжёлые ветви. И – о, чудо! Небо закружилось у меня перед глазами, затем будто распахнулось и замерло. На мгновение установилась оглушительная тишина. И вдруг с неба упала сначала одна вишенка и звонко плюхнулась в сонную воду. Потом – другая, третья… Почему я раньше, когда жила в деревне, не знала, что сезон звездопада совпадает с вишнепадом?!! И тогда я почувствовала, что целый год в городе буду скучать именно по этому мгновению и захочу его снова поймать.