Чтение онлайн

– Ну так обрежь то, что пригорело! – взвилась я.

Меня тревожило то, что незадолго до маминой смерти я ходила к жене палача, чтобы она погадала мне по руке. Я хотела узнать, действительно ли мне однажды придется выйти замуж за этого ужасного Аберлина. Чтобы рассчитаться за гадание, я утащила из дома маленький деревянный горшочек с крышкой, который точно пригодится целительнице для хранения лекарственных мазей. Но Тощая Агнес только посмеялась и отправила меня домой, сказав, чтобы я пришла к ней, когда насобираю два пфеннига. И я тайком вернула горшочек на место тем же вечером.

Мне вдруг стало страшно от содеянного: мало того, что я едва не впала в явный грех кощунства, так еще и хотела обокрасть нашу лавку, а значит, своего отца. Я решила как можно скорее исповедаться в этом отцу Оберлину. Тощую Агнес мне упоминать на исповеди необязательно, пусть приор и дал нам понять, что каждому из нас надлежит сообщать ему, если мы заметим что-то подозрительное. Может, брат Генрих и прав и там, где бесчинствуют ведьмы и колдуны, с ними надлежит бороться. О жене палача говорили, что она знается с демонами и может призывать души мертвых. Ходили слухи, что в новолуние она касается кольца на церковных воротах и произносит: «Братья и сестры, встаньте!», а затем в кромешной темноте трижды обходит церковь задом наперед. Не знаю, правда это или нет, но в одном уверена: Агнес еще никому не причинила зла, ни человеку, ни зверю. Напротив, она всем помогала, а ее мази и амулеты действительно исцеляли. А это, сочла я, главное.

Селеста, Эльзас, лето 1440 года

Генрих едва сумел сдержать злость. Он подарил Маргарите три своих самых красивых шарика, а она все равно не хотела с ним играть! Девочка собиралась пойти с другими детьми на речку, хотя это и было запрещено. И вообще, слишком жарко. Тут, в тени у въезда во двор, куда приятнее.

– Что такое? – Маргарита скрестила руки на груди. – Ты идешь или нет?

Она склонила голову к плечу, и из золотистой косы, оплетенной вокруг головы, выбился локон и упал на высокий белый лоб.

– Не хочу, – проворчал он.

– Ты просто боишься, что мы снова столкнемся со старшими мальчишками. – Маргарита выпятила нижнюю губу.

– Неправда. Ничего я не боюсь. Мне просто жарко.

– Ну так останься здесь.

– А я и останусь. А ты отдай мне шарики.

На мгновение на лице девочки промелькнуло разочарование. Но затем она пожала плечами, бросила шарики ему под ноги и побежала прочь. Генрих смотрел ей вслед, как она в своем светлом, всегда чуть запачканном льняном платьице мчится к другим детям. В одном она была права – когда вокруг собиралось слишком много детей, Генриху становилось не по себе. Но это все потому, что, хотя ему уже исполнилось десять, он куда ниже и уже в плечах, чем его ровесники, живущие в их квартале. И мальчишки этим пользовались, смеялись над ним, дразнили, особенно их заводила, Берчи. Только вчера они высыпали Генриху на голову пригоршню муки, которую утащили у пекаря с кухни. И они все смеялись над ним, как он стоял там, в переулке, весь в муке. Все, кроме Маргариты. Она набросилась на Берчи с кулаками. Хотя тот старше ее и куда выше.

Генрих раздраженно помотал головой. «Тебе не нужно все время меня защищать, – подумал он. – Вот попаду в гимназию, я вам всем покажу. И играть с вами не буду. Святой отец возлагает на меня большие надежды. И даже готов оплатить мое обучение. Нужно только, чтобы мама согласилась».

Селеста, начало июля 1484 года

Перо Генриха размашисто выводило буквы на желтоватой бумаге. Отрывок из работы Иоганнеса Нидера «Formicarius», то есть «Муравейник», стал подходящим вступлением для его великого труда. Поразительно, насколько точно его брат по ордену еще пятьдесят лет назад описал все пороки, свойственные и настоящему времени. И насколько же наглядно изложена мысль в этом произведении, все эти хитроумные диалоги богослова и его недалекого ученика, и сколь необычен образ муравейника для описания человеческого общества… С этим образом Генрих не вполне мог согласиться, но в его книге речь пойдет совсем о другом – его интересовали многочисленные примеры из последней главы этого поучительного трактата, в которой говорилось о новой ереси ведьм и колдунов и подробно описывалось расследование одного бернского старосты Петера фон Грейерца в долине Зимменталь в Швейцарском союзе.

До этого Генрих уже тщательно изучил труды Отцов Церкви, Августина [36] и Фомы Аквинского [37] , но только в лице Иоганнеса Нидера нашел своего единомышленника, десятилетия назад осознавшего то, на что и сейчас большинство его собратьев по ордену закрывали глаза – новая ересь куда распространеннее и опаснее, чем ересь гуситов или вальденсов [38] .

Исписав двенадцать листов мелким почерком, Генрих решил немного отдохнуть – прогуляться по клуатру [39] вокруг монастырского двора и еще раз обдумать написанное. Наступило время Девятого часа [40] , и его собратья по ордену, пребывавшие сейчас в монастыре, собрались в монастырской церкви на литургию часов. Никто не помешает его раздумьям.

Закрыв за собой дверь библиотеки, из-за удачного освещения находившейся именно здесь, в южном крыле клаузуры [41] , приор направился вниз по лестнице к крытой галерее. От клироса [42] в церкви доносилось пение монахов, в остальном же среди аркад и в обезлюдевшем внутреннем дворе царила тишина. Такой галерея нравилась ему больше всего.

Дойдя до фонтана перед трапезной [43] , Крамер тщательно вымыл руки, сложил их за спиной и, слегка сутулясь, побрел по галерее, мимо надгробных камней, читая имена на могилах влиятельных и богатых жителей Селесты – Раппенкопф, Штурм, Когенхайм, Виндэк, Шурпфезак, Андлау.

Если бы Нидер до сих пор был жив! Как же Генриху хотелось пообщаться с ним, устроить диспут… Дело в том, что в одном вопросе их мнения оказались весьма различны: Иоганнес Нидер сомневался в способности ведьм летать и объяснял ведовской полет наведенным мороком – вполне в духе освященного веками «Епископского канона» [44] . Генрих же считал этот церковный документ устаревшим. В «Каноне» говорилось, что только вера в колдовские силы навеяна дьяволом, это Сатана и его подручные вводят людей в заблуждение. Таким образом, согласно «Епископскому канону» реальность колдовских сил ставилась под сомнение. Но Генрих не верил в то, что все объясняется только мороком: существовали ведьмы, и они могли колдовать.

Мыслями он вновь обратился к семье Миттнахтов. Быть может, во время прошлого своего визита он говорил слишком резко, в конце концов, не стоило пугать этих достойных и порядочных людей своими рассказами. С другой стороны, ему понравилось, как внимательно слушала его Сюзанна, с каким пылом задавала ему вопросы. Судя по ее хорошенькому белокожему личику, все ее внимание было устремлено только на него; а каким открытым и наивным был ее взгляд! Что ж, несомненно, им предстоит еще немало бесед. Генриха немного удивило то, что его собрат по ордену все это время просидел за столом молча. Впрочем, не пристало Мартину перебивать своего наставника и старшего собрата. Крамер знал, что юноша кое в чем не согласен с ним. По дороге в монастырь Мартин даже заметил, что Генрих неверно привел строку из «Исхода», говоря о «ворожеях», ведь там сказано: «maleficos non patieris vivere». Слово «maleficos» – нечестивец, колдун – с грамматической точки зрения в латыни имеет мужской род, а значит, оно обозначает и мужчин, и женщин, заявил он. Генрих возразил, что это могло соответствовать действительности в древние времена, теперь же в сговор с дьяволом вступают в первую очередь именно женщины. Но Мартина, похоже, его слова не убедили.

Что ж, юности свойственна дерзость, это ее право. Подобно молодому вину, мысли юнца должны перебродить, побушевать, однако затем они успокоятся. У Генриха были большие планы на своего воспитанника, он надеялся, что после рукоположения Мартин станет его подспорьем в делах инквизиции [45] . Парень отличался острым умом и честолюбием. Едва став послушником, он превзошел всех остальных учеников, в основном бывших отпрысками богатейших родов Селесты и окрестностей и потому державшихся чванливо. Сам Людвиг Дрингенберг [46] , глава местной гимназии, незадолго до смерти порекомендовал Генриху взять Мартина Миттнахта под свою опеку. Старик настаивал на том, что юноше непременно следует продолжить обучение. Слово знаменитого педагога, у которого Генрих и сам учился в детстве, много для него значило. Дрингенбергу и его последователям благодаря постоянно увеличивавшейся библиотеке при школе удалось превратить Селестскую гимназию – а с ней и город – в центр христианского образования, по культурному уровню не уступавший своему соседу, Страсбургу.