Чтение онлайн

Но более всего томило его сердце другое. Прошлым днём Егорову посчастливилось подстрелить молодого лося всего в паре вёрст от села, чем он сразу закрыл план на месяц. На помощь Егорову пришел его старый приятель, тоже охотник, Коля Смирнов. Вместе они освежевали, разделали и дотащили тушу до двора, где Егоров убрал её в погреб, обложив крапивой и можжевельником, чтоб мясо, как можно дольше, не испортилось. Завтра же предстояло доставить добычу в Восмус, куда переехала с началом войны колхозная контора, а вместе с ней и все продуктовые склады. Но Смирнов снова запил, а одному нести такой груз от дома до реки – мёртвое дело.

Теперь он ругал себя за то, что не отвёз добычу сразу. «Пропадёт лось! – с досадой думал Егоров. – Если и завтра Кольку не добужусь, да по такой жаре – точно пропадёт!»

Егоров редко о чём-то просил своих соседей – охотников. Не то, что бы они враждовали. Вовсе нет. С началом войны в Падунах, как и в соседнем, Сиговом Ручье, их осталось крайне мало. Большинство уехало в Восмус, подальше от фронта, другие и вовсе перебрались в молодой колхоз Тулома. Сложившаяся прифронтовая отдалённость лишь сплотила тех, кто остался. Спросить друг у друга соли, чая, спичек или табачку, помочь по хозяйству – было нормой. Здешних людей испортила коллективизация и, как следствие, зерном раздора становились именно те моменты быта, которые с ней связаны. Одни не хотели выполнять план, стараясь больше принести в дом или же, попросту, ленились, руководствуясь тем, что очередной выговор или нагоняй от начальства не принесут им много хлопот. Другие же, напротив, следовали нормам плана, отдельные даже стремились перевыполнить его, получая от председателя колхоза символические поощрения, а порой даже вполне материальные, но весьма скромные блага бытия – отгулы, денежные премии и подарки. И, как не могут существовать рядом белое и чёрное, как не могут идти вместе два противоположно стремящихся потока, сложно уживались в вопросах коллективного труда и эти две категории охотников. Егоров не стремился слыть ударником или получать от начальства редкие коврижки. В нём с детства жило чувство долга, неумолимое стремление работать на общее дело. Но и о себе он не забывал. Часть добычи Егоров всегда нёс в дом, но только в тех случаях, если это было не в урон колхозу. Потому в лесах он пропадал с утра до позднего вечера и редко делал себе выходные. Большинство же соседей – охотников ходили в лес больше для видимости, в колхоз несли мало, а большую часть приносили в дом. Потому большой любви к трудолюбивому и умелому промысловику – Егорову они не питали и часто не лестно отзывались о нём за его спиной. К тому же, слыл Егоров охотником удачливым, что добавляло ему завистников среди коллег. Хотя дело было вовсе не в везении. Выдержка, хорошее зрение и твёрдая рука – вот на чём держался его успех.

Природа щедро одарила Егорова и крепким здоровьем, и статной внешностью. Было в кого – по мужской линии все известные ему предки были не меньше двух метров ростом. Даже его дед до самой смерти со спины больше походил на рослого молодого мужика, нежели на старика. Егорова легко узнавали по его фигуре уже издали. Во всех Падунах не было ни одного человека, хоть не много походившего на него таким складным сочетанием внушительного роста и могучих плеч. Всем односельчанам была хорошо известна и характерная походка Егорова. Он ходил, слегка переваливаясь с бока на бок, что особенно усилилось после сильнейшей травмы обеих ног, которую он получил в первую военную зиму во время службы на флоте. Но, не смотря на грозную фигуру, крепкие, хорошо знавшие самую тяжёлую работу, руки, лицо у Егорова было вовсе не мужицкое. Прямые черты его, высокий лоб, волевой подбородок больше подошли бы представителю аристократии, заправскому интеллигенту, профессору, но не охотнику. Егоров рано облысел. От некогда густой, белой, как сметана, шевелюры, к сорока годам осталась лишь тонкая полоска на затылке. Через внимательный, спокойный и мягкий взгляд серых глаз пробивался не дюжий ум этого человека. Егоров действительно был начитан и хорошо образован. Родители уделили этому много внимания и средств. Однако, деревенская жизнь так цепко приняла Егорова в свои объятия, что манерами и говором он уже был не отличим от местного населения. И сам Егоров уже не мыслил жизни в, привычном с рождения, шуме большого города. И даже то неприятное обстоятельство, что колхозы от которых он искал спасение десять лет назад, плотно укоренились и в этих местах, не вызывало в нём некогда зудящее душу желание бежать хоть на край земли. Да и бежать дальше было некуда. Здесь и был край.

Егорову нравилась деревенская жизнь. Её простой уклад вещей и человеческих взаимоотношений и не простой быт. Эта ненавязчивая, подсознательная любовь тянулась за ним из глубокого детства. Из тех давних времен, когда он мальчишкой приезжал на лето в деревню к деду. Тогда, правда, ему казалось, что городская жизнь куда лучше. Его тянуло в Петербург, в просторную, светлую квартиру, со всеми благами цивилизации. И лишь со временем, уже в более зрелом возрасте Егоров окончательно решил для себя, что именно деревня даёт ему душевные силы, покой, желание жить. Что его душе куда ближе эта размеренная жизнь, и всё, что связанно именно с ней. И низкие бревенчатые срубы. И маслянистый тусклый свет в заиндевелом зимнем оконце. И осенняя жухлая листва во дворе. И лай уличной собаки. И дальний ночной тоскливый вой цепного пса. И узкие, косые тропинки. Запах тины от рыболовных сетей, развешанных вдоль домов. Тревожные крики чаек над водой. Скрипучие дверные петли и скрипучие дощатые половицы. Запах печи и треск дров в ней. Ночная тишина и безмятежность, и ночной же шум дождя по деревянной крыше. Карканье ворон в преддверии ненастья и веселое пение птиц поутру. Унылый вид полусгнивших сараев и торжественное сияние свежих построек.

Коллективизация пришла на Тулому вслед за Егоровым, за десять лет до войны, когда он приехал на север с женой и новорожденной дочерью. Сын служащего жандармерии и внук кулака – он поспешил покинуть беспокойный Ленинград, когда арестовали его брата – бывшего белогвардейца. Работая на траулере в Балтийском море, Егоров не раз слышал от северных рыбаков о том, что в их краях относительно спокойно, много работы, а вот кадров не хватает. Однако, на морском промысле рыбы долго не задержался. Меньше года прожив в Мурманске, Егоров с семьей перебрался к истоку Туломы. Сначала работал у одного зажиточного финна. Тот имел большое стадо оленей и собственные рыбацкие избы. Ловил рыбу, пас оленей, заготавливал лес, занимался строительством. Но, не прошло и года, как стальной кулак коллективизации подмял под себя все местные устои, всю спокойную, размеренную северную жизнь. Люди, привыкшие работать на себя и трудиться для себя, лишились этой, почти первобытной, естественной для всего живого на земле, свободы. Их наделы, оленей, рыбацкие и охотничьи угодья прибрало к рукам государство, оставив за ними лишь одно право – трудиться. Одни нашли в себе силы и приняли новый уклад, другие – поспешили покинуть родные края. Финны уехали в Финляндию, норвежцы – в Норвегию, Шведы – в Швецию. Хуже было русским хозяевам тундры – саамам и лопарям. Для них вне России земли не существовало.

Как грибы после теплого дождя, стали вырастать колхозы и новые посёлки – «Туломский» – вместе с посёлком Тулома, «Юркинский» – вместе с посёлком Юркино и другие. Хотя еще десятилетие назад эти населённые пункты состояли из пары дворов и носили финские названия. Перед войной многие рыбацкие и охотничьи колхозы объединили в «Восмуский», и стремительно вырос на берегу Туломы новый, свежебревенчатый, обрамлённый красными полотнищами патриотических лозунгов, кричащий репродукторами радиоприёмников посёлок – Восмус.

Перед войной местное население основательно подчистили. Егоров с дрожью вспоминал те тревожные ночи, когда отряды НКВД грузили в свои серые грузовики оставшихся на Туломе финнов, норвежцев, шведов и прочих «неблагонадёжных» и вывозили их неизвестно куда. Так сгинули обе соседские семьи, и дворы, примыкавшие к его двору, опустели. Вскоре закрыли и разграбили финские школы, и разрешенным остался только один язык – русский. Впрочем, говорить на других языках уже было некому.

А потом пришли военные. Мирный труд слился с армейской жизнью. Пустовавшие избы заселились командирами, в них разворачивались штабы, узлы связи, склады, медицинские пункты… Были возведены новенькие казармы, конюшни, гаражи для техники, клуб. Устье Туломы оживилось, наполнилось рёвом моторов, ржанием коней, музыкой военных оркестров… Егоров даже думал переехать в Восмус, уж больно не по душе были ему новые соседи, которые, впрочем, если и мешали, то лишь шумом, а, порой, и помогали: делились дровами, приносили в дом воды, когда хозяин уходил на промысел. Но пришла война, и в то время как всё население стало эвакуироваться в Восмус и Тулому, Егоров же, напротив решил остаться. Причина тому была очевидна: теперь он мог пожить подальше от начальства, которое первым переправилось вниз по течению, да и других братьев-охотников стало на десяток вёрст меньше. Стало быть, и конкуренция на промысле убавилась. Не сразу, с препонами, но всё же колхозное руководство пошло на встречу опытному, и авторитетному охотнику-промысловику. Одно было плохо – старшая дочь уже подросла, и её пришлось отправить в Восмус, куда, конечно же, эвакуировалась и сельская школа. И этим летом лишь на месяц отпустили дочь к родителям, так как первые полгода войны, в самое тяжёлое время постоянных вражеских попыток прорыва к Мурманску, занятия не проводились, и программу навёрстывали теперь за счёт сокращения летних каникул. Но зато в доме с Егоровым, и его супругой осталась младшая, годовалая доченька, которой уход и внимание родителей были важнее.

Двор встретил Егорова янтарными бликами вечернего солнца, пробивающимися сквозь листья величавой плакучей берёзы, широко раскинувшей свои чёрные ветви у самого дома. Дверь в свинарник была открыта, – видимо там хозяйничала супруга. Егоров бережно закрыл хлипкую, давно требующую ремонта калитку. И вновь его неприятно кольнуло под сердцем от того, что ни как не мог найти времени на неё. Первым делом Егоров подошёл к большой металлической бочке, что стояла у входа на веранду. Смахнув с головы кепку прямо наземь и закатав рукава своей тёмно – серой, льняной рубахи, с выцветшими завитушками – узорами, он обеими ладонями досыта нахлебался тёплой речной воды, которую натаскал туда ещё с раннего утра и смачно сполоснул лицо вместе с головой. Тонкие струйки воды сочились с его блестящей лысины прямо под рубашку – по груди и спине, приятно остужая раскалённое тело.

В дверях свинарника показалась Анастасия в рабочем переднике и с косынкой на голове. В руках её находился тяжёлый медный таз, который обычно использовался для корма скота. Поймав глазами глаза супруги, Егоров устало улыбнулся. Но его смутило хмурое выражения лица Анастасии. Обычно она всегда радостно бросалась навстречу мужу, бывало, просто улыбалась ему, но с таким видом встречала всего несколько раз за всю их совместную жизнь. Брови её были слегка нахмурены и задумчиво подтянуты к высокому лбу, а губы сжались в ровную ниточку. Анастасия вышла из свинарника и кивнула головой в сторону дома. Егоров сразу смекнул, – его кто-то ждал. Неприятно защекотало в животе, он нахмурил густые пшеничные брови и спешно прошёл на веранду.

Веранда выглядела вычурно просторной в сравнении с достаточно скромным, по своим размерам, домом. Егоров построил её сам восемь лет назад. Один лишь Колька Смирнов, да одинокий старик-финн Пекка Ванханен, которого русское население, на свой лад, называло «дядя Петя», изредка помогали ему. На веранду Егоров не пожалел ни сил, ни средств, ни времени. Принимая во внимание то, что работать на промысле ему приходилось с раннего утра до позднего вечера, он всё же закончил своё детище до первого снега. Вся веранда, за исключением ближней ко входу стены, была опоясана высокими окнами, прикрытыми тюлью. Здесь находился небольшой круглый стол, за которым семья любила вместе принимать пищу в погожие летние дни, здесь же усаживали гостей. В дальнем конце веранды Егоров даже установил самодельную кровать, на которой иногда спал в тёплые ночи.

Бревенчатый дом, где жил Егоров с семьёй, состоял всего из двух комнат, разделённых большой печкой и дощатой перегородкой. Меньшая из них выполняла роль кухни, большая – спальни. Обставлен дом был просто, по-крестьянски. Если что и было из излишеств, так это медвежья шкура в спальне, над супружеской кроватью, да оленья – на полу, но и те хозяин добыл сам, на охоте. На кухне умещался лишь обеденный стол, несколько стульев, да рукомойник, настенные полки были уставлены не богатой посудой и прочей кухонной утварью, на полу лежала полинявшая рогожка. В комнате, вдоль одной из стен, стояли кровати дочерей, отделённые от родительской кровати ширмой. У фасадной стены, смотрящей на дорогу двумя вытянутыми вверх глазницами небольших окон, стоял стол, покрытый белой скатертью, с керосинкой и оловянными фигурками животных. На стенах висели фотографии родственников и семейные фото. В углу, над кроваткой младшей дочери, блестела золотом старинная иконка, а под ней лампада. Под потолком висел красный бумажный абажур. На одну из стен была прикреплена широкая и длинная полка, уставленная книгами. Но Егорову они были ни к чему, чтение он давно забросил. Только Анастасия периодически перечитывала эти, затёртые до дыр, книги.