Охота за тенью
Шрифт:
Я успеваю заметить, как блокнот выскальзывает из моей руки, свет меркнет и появляется огромный орел, он парит над долиной, описывая круги вместе с ветром, почти прозрачный, если смотреть сквозь него на солнце. Он подлетает все ближе и наконец садится напротив меня на выступ скалы. У орла ее глаза, он смотрит на меня через окно кафе, и я понимаю, что между мной и событиями реальной действительности, в которые я вовлечен, существует взаимосвязь и что любой мой шаг предопределен внутренними мотивами, порожденными опытом и наследственностью, — они неотделимы друг от друга, в их власти встречи с людьми, задающие моей жизни новые русла.
Так и в тот январский день что-то заставило меня остановиться именно перед этим кафе, и через мгновение я смотрел в глаза незнакомой мне женщины. Сел напротив нее и заказал сэндвич и горячий шоколад. Я не верю в случайные совпадения. Не было никакой случайности в том, что мы вышли из кафе вместе и следующие несколько часов гуляли по копенгагенским улочкам, как и в том, что я тащил ее за собой по зеркально-замерзшей поверхности озера Пеблинге; неслучайно она спросила, не провожу ли я ее до дома, потому что боялась идти одна от станции в темноте; неслучайно она пригласила меня в свою квартиру под самой крышей, где мы двое суток занимались любовью; неслучайно переехала ко мне в Кристиансхавн и у нас появился Тао, как, впрочем, неслучайно и то, что она ушла от меня. Все неслучайно.
Я варю кофе и пью его на кухне, не садясь за стол, а в моем сознании всплывают полузабытые воспоминания о работе в редакции, возглавляемой Янусом Эвальдом. По образованию я оператор-постановщик, но у меня хорошо получались и стоп-кадры, поэтому Янус взял меня фотографом — как он сам любил повторять, первым датским папарацци на окладе. Я фотографировал знаменитостей в компрометирующих ситуациях, преимущественно не слишком одетых, а то и вовсе обнаженных — на пляже, в парках и приватной обстановке. Помимо этого, я поставлял в журнал массу фотографий голых девиц.
Недостатка в девушках не было. Они приезжали из разных местечек и городов, и их не надо было упрашивать встретиться и сбросить с себя одежду, потому что они хотели попасть на обложку, чего бы это ни стоило. Кроме того, не иссякал вечный поток любительских снимков с запечатленными на них мыслимыми и немыслимыми пороками и извращениями.
Непрекращающиеся звонки с приглашениями из ютландских секс-клубов, экстравагантные ночные вечеринки, где выбирали самую горячую «девушку месяца» или «парня года» для журнала «Плейбой». Под девизом редакции «Это чистая правда, я сам это выдумал», как блины, пеклись вымышленные истории о войнах и звездах шоу-бизнеса, байки о всякого рода несчастных случаях и порносюжеты. Все это сочинялось в состоянии более или менее серьезного подпития и скармливалось читателям без особых приправ.
Обычно день в редакции начинался с торопливых шажков секретарши — на высоких каблуках, покачивая внушительным бюстом, она разносила по столам бутылки с выпивкой. Тогда уже можно было начинать работу. Пока Янус не угодил в программу по освобождению от алкогольной зависимости «Миннесота», он выпивал полторы бутылки водки в день, не считая пива и шнапса за обедом. Я ни разу с ним не встречался с тех пор, потому что он разозлился, или, точнее говоря, пришел в бешенство, когда я ушел из журнала, заблаговременно об этом не предупредив.
Действия кофеина хватает ненадолго, и я возвращаюсь с блокнотом в постель. Однако слова путаются и сливаются… и вскоре я сижу напротив своей мамы. Вообще-то, она уже умерла. Мы говорим о жизни. Как делали это порой в последние месяцы перед ее смертью. Она не хочет, чтобы в ней видели жертву. Она сама выбрала себе мужа, родила ему детей и прошла с ним огонь, воду и медные трубы. Когда обнаружилось, что она больна, это расстроило и рассердило ее, но не лишило жизненной энергии, сильный приток которой все еще наполнял ее старое тело, и, несмотря на приключившуюся болезнь, мама не желала упускать ни секунды из оставшегося ей времени. Так чудесно открывать глаза по утрам и видеть в щелках жалюзи солнце, говорила она. Не было вдоха, выдоха, мгновения, которые были бы не в счет. Она пекла пшеничные булочки и ела их на завтрак с охлажденным маслом и домашним клубничным вареньем. Окружила заботой мужа, моего отца, и цветы на подоконниках. Когда погода позволяла, она садилась на крытой террасе и от корки до корки прочитывала газету. За обедом съедала два ломтика ржаного хлеба, а отцу давала четыре, и они пили воду, которую предварительно ставили охладиться. Мама рассказывала мне, что каждый день после обеда, ложась в кровать, она чувствует, как сон заполняет ее подобно мягкому теплому туману, уносящему прочь все неприятные мысли, и ощущение восторга разливается в теле, достигая самых потаенных его уголков. Она позволяла увлечь себя в этот упоительный мир, а потом просыпалась с чувством некоторой тяжести, ей необходимо было выпить кофе и съесть немного собственной выпечки, скажем, кусочек хорошего, свежего пирога с кабачками. Она уже предвкушала английский детективный сериал, идущий каждый день по телевизору. Затем наступало время готовить ужин — в будние дни это. как правило, был овощной суп, по воскресеньям в их меню нередко появлялась жареная курица с картошкой и зеленым салатом, политым лимонным соусом. Надо было сперва переварить телевизионные новости, потом она зарывалась в теплую постель с еженедельным журналом. Кроссворд, который надо было решить, статья о жизни королевской семьи. Она неизменно засыпала с включенным светом, просыпалась среди ночи и выключала его. Отец спал у себя в комнате.
Однажды мама сказала: «Нужна большая сила воли, чтобы быть хозяином своей жизни. Мысль о том, что счастье не вечно, не раз отбросит тебя назад, и от бессмысленности существования никуда не деться. Настанет день, когда ты оставишь тех, кого любишь больше всего на свете и рядом с кем чувствуешь себя по-настоящему счастливым. И навалится всепоглощающая тоска, над которой властна только уверенность, что вы и по ту сторону земной жизни всегда будете вместе».
Вспоминаю мгновения перед маминой смертью. Я проследил за ее взглядом, устремленным в окно, и в этот миг вдруг превратился в облако, и мы полетели бок о бок над Эресунном. Ее глаза снова обрели пронзительный блеск, давно, казалось бы, потухший, и солнце отражалось в ее улыбке, сверкнули прекрасные белоснежные зубы. Наша общность не нуждалась в словах, мы никогда не сомневались в том, что мы — одно целое.
Едва войдя домой, я замечаю, что в квартире кто-то побывал. Пришлец не потрудился снять зимнюю обувь и оставил следы соли на лестнице, ведущей на второй этаж, а также в кухне и спальне. Вытащенные из холодильника продукты валяются на столе и на полу, а книги сброшены с полок. Следы приводят меня в ванную комнату: здесь прямо в ванну вывернута корзина, в которой я храню туалетные принадлежности. Ко мне еще никогда не вламывались воры. Ничего ценного у меня нет. Наверное, это какой-нибудь наркоман охотился за вещами, которые можно было бы сбыть; боюсь, его ждало жестокое разочарование. Я принимаюсь за уборку. Потом решаю заявить в полицию.
— Что у вас пропало? — спрашивает дежурный.
— Не знаю, — отвечаю я в трубку и осматриваюсь вокруг. — Вроде ничего.
И тут до меня доходит. Нет записной книжки Януса. Вчера вечером я положил ее на ночной столик, но ее нет ни под кроватью, ни среди разбросанных на полу книг.
— В таком случае мы, к сожалению, вряд ли сможем вам помочь. Но если что, разумеется, звоните.
Я кладу трубку и опускаюсь на стул, вспоминаю о своем бумажнике, где лежит кругленькая сумма наличных, и начинаю искать пиджак, обнаружив в итоге, что я его и не снимал. Бумажник там, где ему и положено быть, — во внутреннем кармане. Тут я нащупываю в боковом кармане какой-то твердый прямоугольник и внезапно припоминаю, что, выходя утром из дома, машинально сунул блокнот в карман, надеясь улучить время его почитать. Сердце неприятно екает, перед глазами вспыхивают искры. Делаю глубокий вдох и встаю.
Такая забывчивость меня тревожит.
Привожу все в порядок, чищу пылесосом книги и расставляю их по местам, мою полы и прихожу попутно к мысли, что незапланированный хозяйственный энтузиазм может неплохо заменить весеннюю генеральную уборку. Когда квартира обретает свой прежний вид, причем становится даже чище, чем раньше, я сажусь за кухонный стол и начинаю листать блокнот. Последнюю страницу Янус отвел списку имен, связанных с «Мишн зироу». В середине списка бросаются в глаза имена двух крупных датских бизнесменов. Продолжаю читать с того места, где остановился накануне вечером:
Мое имя в течение пяти лет значилось в бухгалтерской ведомости «Мишн зироу», в мои обязанности входило лоббирование их проектов. На самом-то деле я должен был быть под рукой, когда возникала потребность в журналисте со связями. Кроме того, я еженедельно отслеживал датские медиа на предмет появления в них информации по ключевым словам: «способность к размножению», «фертильность» и «биологическое оружие». Чтобы отработать немалые деньги «Мишн зироу», я начал писать статьи, в которых подавал генные технологии под нужным соусом, а также участвовал в дискуссиях, дебатах и прочих мероприятиях, выступая на стороне генной инженерии и защищая новые возможности, открывшиеся перед биологией. Впоследствии я постоянно сотрудничал с одним научно-популярным журналом, и, как ты, может быть, помнишь, на протяжении нескольких лет другие журналисты ссылались на меня как на эксперта в этом вопросе.
Почему я согласился работать на «Мишн зироу»? Тогда я лишился места редактора, денег не хватало. «Мишн зироу» казалась мне очередной безумной фантазией, порожденной последними годами холодной войны, фантазией, державшейся на том, что люди, для которых война была куском хлеба, прекрасно понимали: этот кусок хлеба висит на волоске, и самое время искать новые источники дохода. «Мишн зироу» была всего лишь одним из проектов, которые теоретически могли помочь интеллигентному человеку, вечно сидящему на мели, заработать на оплату счетов, ведь у каждого из нас найдутся неоплаченные счета.
Однако все имеет свой конец, и «Мишн зироу» спустя несколько лет после падения Стены прекратила свое существование. То ли технологические требования все-таки оказались невыполнимыми, то ли крупные спонсоры просто прекратили финансирование. Не знаю. И не спрашивай меня, кто запрятал все эти нездоровые идеи подальше в архив и выбросил ключ.
Однако в наши дни воплотить планы «Мишн зироу» в жизнь — задача вполне реальная.
После того как в 2003 году была исследована и систематизирована передача наследственной информации, в области биотехнологий произошел прорыв. Генную инженерию можно использовать по-разному, в целом ряде стран она уже послужила созданию секретных вооружений. Было разработано, к примеру, бинарное биологическое оружие: его жертва становится носителем смертельного заболевания, активирующегося лишь при определенном воздействии.
Более того, ученые, разделяющие идеи «Мишн зироу», готовы начать опыты на детях, прибегая к вполне правдоподобной «легенде» о новейшей экспериментальной вакцине против малярии. За привитыми девочками будет пристально наблюдать группа ученых из института, создавшего вакцину. А разработала ее, представь себе, наша же собственная, отлично себя зарекомендовавшая компания «Рейнбоу медикалс». Для них важно, что о предстоящей вакцинации будут говорить как о благотворительном проекте, в финансировании которого принимает участие крупнейший в мире гуманитарный фонд, что положительно скажется на репутации фирмы.
Месяца два назад мне позвонила незнакомая женщина и рассказала, что замысел «Мишн зироу», известный мне с 80-х, будет наконец реализован на благо человечества. Я, разумеется, заявил, что о существовании «Мишн зироу» впервые слышу, поскольку был уверен, что звонит какая-нибудь журналистка, случайно наткнувшаяся на информацию. Для СМИ это была бы настоящая бомба, и покатились бы головы, включая мою собственную. Однако женщина перечислила кое-какие детали моей работы на «Мишн зироу», которые рассеяли мои подозрения; среди прочего назвала кодовое имя завербовавшего меня человека.
Она спросила, готов ли я выполнить обязательства, которые взял на себя в свое время. Я решительно отказался. Тогда она принялась меня запугивать, а я пригрозил, что обращусь в полицию. Заканчивая разговор, я пообещал держать язык за зубами, если они оставят меня в покое, и, по всей видимости, ее этот расклад устроил. С тех пор я ничего о них не слышал. Но спустя какое-то время заболел. А ведь всегда отличался железным здоровьем!
Я действительно хотел пойти в полицию. Но что в моем рассказе могло бы стать основанием для расследования? Авантюрный сюжет времен холодной войны? Предположение, что меня отравили, не подтвержденное никакими медицинскими свидетельствами? Полицейские бы только головой покачали и отказались принять заявление.
Даже те две газетные вырезки, Петер, которые я вложил для тебя в записную книжку, не убедили бы их. Я знал журналистов, о которых идет речь в этих статьях. Мы познакомились в свое время в Берлине, они тоже были вовлечены в проект «Мишн зироу». Оба несколько недель назад скончались.
Уверен: люди, которые решили вернуть «Мишн зироу» к жизни, заметают следы, чтобы никто не стал поперек дороги, когда этот огромный механизм придет в движение.
Насколько я могу судить, ты по-прежнему полон энергии, Петер, поэтому я прошу тебя взяться за это дело. Боюсь одного: как бы в результате не пострадали мои близкие. Поэтому пообещай никогда не упоминать мое имя в связи с «Мишн зироу». Часть сведений здесь, в записной книжке. Прочти эти записи, задействуй свои связи и выведи мерзавцев на чистую воду!
Я записал несколько имен, с которых ты можешь начать. Эти люди, как я подозреваю, в той или иной степени вовлечены в проект. Вообще-то, и члены организации, и те, кто стоит за ними, — мастера сохранять анонимность. Мои гонорары поступали в свое время на счет в швейцарском Базеле, откуда я снимал деньги, используя три разные международные банковские карты, выданные на вымышленные имена. На мой почтовый адрес приходили закодированные послания.
У меня такое ощущение, что главные действующие лица обнаружатся среди влиятельных европейских политиков и бизнесменов, которые пришли к согласию: все средства хороши, если способствуют развитию общества в определенном направлении. У меня нет фактов, подтверждающих мои подозрения. Но как журналист я знаю, что это отличный материал. И теперь он твой, Петер!