Чтение онлайн

— Насколько я помню, твои отношения с отцом оставляли желать лучшего?

— Мы не сказали друг другу ни слова с тех пор, как он, года за два до моего ухода, напился и поднял руку на мать. За это я так его отделал, что пришлось везти в больницу. Я отправился в Африку не попрощавшись, — повторяет он. — Кстати, так странно: с того момента, как мы встретились, я говорю не умолкая.

— Погоди еще, у меня у самого прошлое сейчас хлынет на поверхность!

Я вспоминаю Марию и Сару. Они появились в Гоа спустя всего несколько недель после нашего с Йоханом знакомства. Последние три месяца он провел в тибетском монастыре, а когда деньги закончились, начал зарабатывать на жизнь, открыв кафешку в полуразвалившейся хижине возле дорожки, ведущей к пляжу. Йохан готовил на кухне вместе с монахом, которого отрыл где-то в Лехе, самом большом городе Ладакха. Я заходил туда поесть, познакомился с ними, оставался ночевать в их хижине, и вскоре я начал с ними работать — ходил с Йоханом на рынок и притаскивал оттуда овощи, мясо и рыбу.

Появление датчанок никого не удивило, в Гоа тусовалось немало датчан. Я вспоминаю о том времени, как об одном длинном счастливом полете. Мы с Сарой продолжали встречаться, но Копенгаген не Гоа. К тому же была еще Мария. Теперь из закоулков мозга выныривают и другие картины, и я припоминаю, как они с Йоханом пригласили меня потом в Германию на свадьбу, но ехать я не мог или не хотел, или дело было в чем-то другом, но я так и не ответил на приглашение.

— Короче говоря, Мария пару месяцев назад меня выставила. — Голос Йохана вторгается в мои воспоминания. — Она живет в нашем доме в Шварцвальде, в Баден-Вюртемберге, а я в Копенгагене. Мы поменялись странами.

— Что произошло?

— Долго рассказывать, — говорит он. — Я почти всегда пропадал где-нибудь по работе, тут сложно что-то изменить, а когда наконец объявлялся дома, кажется, только мешал ей. Так или иначе, она попросила меня больше не появляться.

— Вы совсем не видитесь?

— Обычно она звонит пару раз в неделю, но вот уже давненько от нее не было никаких вестей. Она прекрасно обходится без меня.

Взгляд Йохана соскальзывает с меня в меланхолические, туманные грезы. Внезапно его лицо светлеет.

— Но я говорил тебе чистую правду, поверь! — В его тоне появляются требовательные нотки. — Мне просто необходимо что-то поменять в жизни, выйти на новый уровень. Я мог бы работать оператором или вообще кем хочешь в твоем документальном фильме.

— Да я на мели, мне нечем тебе платить.

— Ничего, поработаю за так ради нашей старой дружбы. Я только что сдал крупный заказ, деньги пока у меня есть.

Предложение Йохана настолько заманчиво, что верится с трудом. Кирпичики бесшумно стают на свое место, выстраивая образы возможного будущего, какого я не мог себе и вообразить еще неделю назад. В мозгу не шевелится ни одна мысль.

— Расскажи мне о твоем фильме поподробнее, — говорит он с нетерпением.

Пернилла наливает мне кофе. Молоко прокисло, и мне приходится пить черный с сахаром. Кофе отличный. Мы сидим в креслах в комнате с эркером — одной из трех комнат с окнами на Фредериксберг-аллее, и я вспоминаю, что Янус купил эту квартиру невероятно дешево, когда стал главным редактором. Владельцы его журнала и других скандинавских изданий имеют в собственности массу недвижимости, и в то время недорогое жилье использовалось как некий бонус для главных редакторов. Пернилла надеется, что если все будет нормально, то в новом году она и ее парень переедут сюда. Помолчав, она говорит очень тихо:

— Однажды мне надо было спуститься вниз, в ларек, и я сказала: «Пока, папа, до скорого», а он вдруг ответил: «Встретимся там» — и посмотрел в направлении окна. Это было так странно слышать.

Я подношу чашку к губам. Над коричневым диваном, создание которого явно не обошлось без вмешательства дизайнера, висит картина с реалистически выписанной обнаженной женской натурой. Комната обставлена недавно, и обошлось это в кругленькую сумму.

Я не могу оторвать взгляда от Перниллиного ненакрашенного лица и гладких светлых волос, аккуратно лежащих на плечах. Она поднимает на меня глаза и грустно улыбается. Достает свой мобильный и показывает фотографию:

— Так он выглядел. Незадолго до…

Янус похож на сморщенную жабу, которая преждевременно пробудилась от зимней спячки и ползет по снегу не в ту сторону. На снимке он лежит в огромной больничной палате. Я с трудом узнаю его: волос на голове нет, лицо опухло, глаза глубоко запали. Две худые руки поверх одеяла.

— Отец спросил, в чем, по моему мнению, смысл жизни, и, когда я не смогла ответить, сказал, что пришел к выводу: одного смысла не существует, их множество разных, десять или, быть может, двадцать, и чем больше он размышлял над этим, тем, по его словам, сильнее было его отчаяние оттого, что не сможет реализовать их все. «Так много смыслов становятся мне недоступны», — сказал он, и его лицо словно преобразилось у меня на глазах. Мускулы обмякли, щеки еще больше ввалились, и кожа резче обтянула скулы.

Пернилла уже не может сдержать слез, но продолжает говорить чуть охрипшим голосом:

— Я не могла отвести глаз от его белых, как мел, зубов. Их вдруг оказалось слишком много, и они были чересчур велики для его рта, асам рот не помещался на лице, и лицо казалось непропорционально большим по сравнению с телом, когда он лежал там и глотал таблетки одну за другой. А пару часов спустя его не стало.

— Это может прозвучать грубо, но каждый умирает в свой час. Разве нет?

Пернилла поднимается, не ответив.

— Я покажу вам его кабинет.

Прохожу вслед за ней через несколько комнат, и мы оказываемся в последней, оборудованной под кабинет.

— Оставлю вас наедине с его бумагами. Как видите, их довольно много. Я приготовила для них картонную коробку. Завтра, кстати, из Копенгагенского университета придет специалист. Он пишет о датских еженедельниках и очень заинтересовался архивом отца. Поэтому не доставайте, пожалуйста, статьи из папок.

Я киваю, и, отвечая на не заданный мной вопрос, она поясняет:

— Отец приготовил обращение для прессы. Оно было на его ноутбуке вместе с именами тех людей, которым оно адресовалось. Через двадцать минут после его смерти оно попало в новостные бюро. Он ведь был известен в журналистских кругах. — Она колеблется. — Дневник, который я отдала вам, он вел ежедневно, пока лежал в больнице.

— Вы и в самом деле не читали его?

— Я полистала, — отвечает она наконец. — Думаю, все это смесь слухов и перешептываний по углам, на которых отец выстроил свою мрачную фантазию. Он всегда мечтал писать художественные романы.

— Твой отец придавал большое значение тому, чтобы тебя в это не втягивали, так что чем меньше ты знаешь, тем лучше.

— Полная бессмыслица — пытаться помешать женщинам в малоимущих странах рожать детей. Это создаст новые проблемы в обществе, оно постареет, а престарелые не смогут содержать себя и точно так же станут искать пути отщипнуть себе часть нашего благополучия.

— Да, но чем меньше будет рождаться людей, тем меньшее их количество придет к рискованной мысли эмигрировать.