Чтение онлайн

— Один раз летом у нас конь выскочил из карбаза на самой середине. Узда была крепкая, повод тоже порвать он не мог, и поплыл рядом с карбазом. Мы начали всеми силами грести скорее к берегу. Глядим, конь сам плыть уже не может, а на поводу тащится, как на буксире. Ну, пристали мы к берегу, вытащили коня на камень. Конь на ноги не встает, — заколел в холодной воде. Развели мы костры со всех сторон, стали отогревать коня. Едва отходили. А медведи, будь они прокляты, по своей доброй воле с берега на берег осенью плавают, им ничего — не мерзнут.

— У медведя сала много, — он теплый.

Мы отошли от костра.

Небо попрежнему было совершенно чистым. По высокому небосклону сверкнула звезда и упала куда-то за лохматые горы на востоке.

— Богатыри закуривают, — сказал мой товарищ. — Раньше алтайцы считали, что все горы — уснувшие богатыри. А когда падали звезды, то говорилось: «Гора горе огонь перебрасывает».

— А еще говорили, что одна гора другой горе зверей в карты проигрывает. Нет белки, значит проиграна.

Вырываясь из узкой долины Чолушмана, холодный южный ветер вечных снегов буйствовал над водой, подымал высокие волны и с шумом кидал их на скалистые берега.

Чем ближе был рассвет, тем сильнее дул ветер. С диким воем проносился он по этой каменной трубе длиной более двухсот километров. Нас услужливо защищали от него скалы и старый кедр.

На рассвете ветер принес нам тонкий, звенящий голос. Казалось, кто-то трубил в медный рожок.

— Марал ревет! — воскликнул Вавило Макарович. — Слушайте, вот опять начинает.

Зверь страстно тянул свою протяжную призывную песню и обрывал ее двумя короткими и слегка приглушенными взревами. Он трубил утреннюю зорю. На соседней горе отозвался более солидный и определенно угрожающий голос.

— Это старый зверь! Сейчас между ними начнется бой из-за маралух.

На западе как бы вспыхнула вершина горы, покрытой лиственичным лесом. То начался не лесной пожар, а солнечный осенний день.

Полумрак исчез из глубоких долин, и дальние горы снова оделись в синюю дымку. На восточной половине озера все еще лежали громоздкие тени гор. Черные волны злобно прыгали на скалы. А под западным берегом высокие серебристые гребни опешили нагнать друг друга.

В полдень утихла «верховна», холодное дыхание вечных снегов. Мы спускались к заливу, где рыбак подымал со дна сети с трепетавшими серебристыми телецкими сигами. В лесу свистели рябчики. С высокого кедра с шумом сорвался глухарь и улетел куда-то на восток. С дерева на дерево прыгала пушистая белка. Мой товарищ сказал ей:

— Не бойся, здесь тебя никто не тронет.

Сели в лодку. Оттолкнулись от берега. Неподвижная вода казалась густой, как хороший деготь. А недалеко за тенью горы начиналась полированная гладь.

Над Алтаем — величественная тишина!

На юг летели лебеди. Стая красивых птиц отражалась, в озере, точно белое перистое облако.

Мы выплыли на середину залива, оглянулись и положили весла, очарованные непередаваемой красотой. В озере лежала блещущая всеми красками гора, и была она еще прекраснее настоящей горы. Казалось, тысячи радуг свились в клубок и упали в сонную воду. Ниже радуг, под водой — голубой небосвод. Наша лодка тихо плыла как бы между двух небес.

Впервые я тонул на «море». Это было шесть лет тому назад темной октябрьской ночью…

Впрочем, об этом нужно рассказать по порядку.

Утятник Ефим собирается на большую осеннюю охоту. С ним едет Тимофей, человек непомерно высокого роста и огромной силы. Мне очень хочется поехать с ними на большую воду, но я не умею плавать на лодке. В непогоду на обширном плесе меня могут захлестать волны. Ефим громким раскатистым голосом советует мне:

— Если хочешь научиться плавать, надо броситься в «море»…

Я хочу быть настоящим охотником и решаюсь броситься в «море»…

На станции Барабинск мы выходим из вагона и садимся в грузовой автомобиль Рыбтреста. Наш путь лежит на юг, через степные деревни, поля, редкие березовые колки, мимо озер и болот.

Поздним вечером грузовик врывается в маленькую деревушку Квашнино. Серые деревянные избы, возле которых нет ни деревца, ни кустика, стоят двумя шеренгами. Нигде — ни огонька. Под лунным светом тускло блестят маленькие окна. Посреди улицы — колья: здесь «садят» сети и невода на крепкие веревки. По одну сторону деревни — открытое «море», по другую — залив. Между берегом и огородами — деревянное царство: скрипуче стонут дряхлые мельницы, оставшиеся свидетелями былых эпох, эпох дерева и соломы. Их мрачные силуэты на темносинем небе напоминают нам великанов, которые тщетно взмахивают уродливыми руками, чтобы снять дырявые от ветра и дождя, дырявые от веков шляпы и поклониться приезжим.

Я иду на берег. По дремлющей воде луна прокладывает к мельницам золотую тропу. Где-то вдали играют трубы лебединого оркестра. Изредка слышно, как могучие птицы ударяют крыльями о звонкую воду.

— На косе у Холостого лебеди галдят. Табунятся. Зиму чуют.

Я вздрагиваю, услышав незнакомый голос. Рядом со мной стоит невысокий старичок в потертом дубленом полушубке. За плечами его торчит старая охотничья берданка. Я спрашиваю о Холостом.

— Остров такой есть, — поясняет старый сторож. — Вон там, напротив Лежана, куда вы собираетесь. А в эту сторону, влево-то, пойдет «море».

— Да, к зиме дело движется, — задумчиво продолжает он. — Лебедь несет снег на носу. Так старики говорили. Даже примета есть: лебедь летит — к снегу, гусь — к дождю.

На рассвете я снова иду на берег. От рыбных складов далеко в воду проложен помост, у конца его стоит новенький катер с баржей. На горизонте виднеется Лежан, севернее — самое большое Ярковское плесо. В начале оно окаймлено желтыми камышами, а вдали сливается с небосклоном.

С юго-запада быстро надвигаются рваные облака песочного цвета. А немного спустя небо становится похожим на свежевспаханную целину. Над водными просторами молча, редкими шеренгами проносятся чайки. Погода быстро меняется.