Чтение онлайн

— Тебе что, денег не хватает?

— Не только в рублях дело, хотя и их ты не приносил полные карманы. Живем, рассчитывая каждую копейку. А другие живут лучше, хотя зарплата у них меньше, чем у тебя. Умеют жить люди! Шевелят мозговыми извилинами.

— Ты же знаешь меня, я не способен жульничать, — выдохнул Фарман. — И никогда не стану комбинировать!

— Никто тебя не заставляет. Я совсем о другом речь веду. Ну скажи, почему именно мы должны ехать в Усть-Юган, в это гиблое место ссыльных?

— Так надо, — твердо произнес Фарман, понимая, что ее сейчас никакими доводами не убедить.

— Так надо! — повторила горестно Катерина. У нее слегка вздрагивали полные влажные губы. — Так надо? А кому надо? Тебе?

— Стране.

— Она и без тебя обойдется. А ты… Противно смотреть со стороны. Прыгаешь от радости, словно орденом наградили. Счастлив. Чем? Что посылают в Усть-Юган, в эту беспросветную дыру? Эх ты, горемыка непутевый… Открой глаза, осмотрись хорошенько! Тобой помыкают, тобой, как затычкой, закрывают дырку в плане, а ты радуешься и говоришь, что так надо. Других в те края лишь по приговору суда отправляют, а ты рвешься добровольно. Что-то есть в этом жалкое и обидное. Обидное за тебя, за твою сплошную бесхарактерность. Неудачник ты… Неудачник! Не сердись на меня, но я просто так не могу, не в силах все переносить…

Слезы переполнили ее глаза. Она до боли стиснула его руку, пальцы побелели. В ее словах и беззвучном рыдании сквозило отчаяние. Фарман растерялся и сразу не нашел нужных слов, чтобы ответить. Успокоить и убедить. Особенно больно резануло по сердцу слово «неудачник». Он вдруг почувствовал себя неуютно и тоскливо, словно очутился раздетым догола на сквозном ветру улицы. Слова жены казались странными и в то же время не лишенными логики, не лишенными смысла. Обычного житейского смысла.

Утром Далманова вызвали в райком. И снова была головомойка. Секретарь райкома умел распекать и отчитывать. У него была целая обойма отшлифованных и проверенных на практике убийственных фраз, жалящих по самым тонким местам человечьей души. А на Далманова он был зол. Этот желторотый начальник партии одним махом ликвидировал надежду всего района — стать индустриальным центром! Казалось, еще одно усилие, еще чуть-чуть — и брызнет из-под земли густой поток нефти. А нефть — это промышленность, это химия. Секретарь райкома сам беседовал с академиком, со многими учеными, и ни один из них не усомнился в том, что под ногами находится нефтяной клад. И вдруг все летит, надежды рушатся. Этот Далманов один смог переубедить начальство и ликвидировать разведочную партию. Видите ли, по его мнению, здесь «бесперспективный» подземный рельеф!.. А откуда он-то знает?

Секретарь райкома не находил себе места. Эту ошарашивающую новость он узнал слишком поздно. Теперь уже ничего нельзя сделать. Приказ подписан, машина, как говорят, запущена. Как же он мог допустить такую промашку, как же проглядел? Ведь узнай заранее о том, что готовится ликвидация геологической партии, мог бы кое-что предпринять. В отделах обкома партии, да и сам первый секретарь оказали бы поддержку. Привлек бы ученых из Сибирского филиала Академии наук. А с их мнением посчитались бы!.. Азербайджанец обвел вокруг пальца.

А теперь поздно что-либо предпринимать. Он сорвал досаду на Далманове. Тем более, что причина для «душевного разговора» была вполне основательная: кто позволял ему, молодому коммунисту и командиру производства, вносить элементы анархии в трудовой коллектив? Он так и сказал: «элементы анархии».

Далманов стоял и виновато моргал глазами. Что он мог возразить? Конечно же надо было сначала побывать в райкоме. Согласовать все вопросы и тщательно подготовить собрание, а не «взрывать трудовой коллектив изнутри динамитом анархии». Конечно же надо было собрать сначала своих специалистов, наметить кандидатуры. А комсомольская организация? Забыл о ней! И мощный рычаг — профсоюзы… Тогда бы и результат был, наверное, иным. С кем он намеревается ехать на север, с кем выполнять государственное задание? Всего тридцать шесть человек. Да, авторитет руководителя не больно высок, если за ним не идут массы…

Далманов вышел из райкома с чувством собственной вины и неполноценности. Когда же, наконец, он станет взрослым? Опять подвели запальчивость, и мальчишеский азарт. Секретарь райкома прав — нечего было пороть горячку. Не в туристский поход приглашал друзей-товарищей, а на сложное и трудное дело. Север шутить не любит.

Приближался час отплытия. Шли последние приготовления. На палубах барж закреплялись тросами тяжелые двигатели и грузные насосы, разобранная буровая вышка, грузовик, трактор… В трюмах огромными связками лежали массивные трубы, ящики с деталями, железные бочки с соляркой и машинным маслом, накрытые брезентом мешки с мукой, с сахаром, солью, ящики с макаронами, тушенкой, сгущенным молоком… Погрузка — дело сложное: каждому предмету надо найти место, закрепить. Путь-то дальний!

На баржи стали грузить имущество отъезжающих. Старые, поржавевшие посудины сразу ожили, наполнились женскими голосами и детским визгом. Грузили разобранные кровати, пружинные матрасы, шкафы, домашнюю утварь, ящики, чемоданы, узлы, корзины, лыжи, велосипеды, мотоциклы… Люди везли с собой все, что необходимо для жизни. Располагались на палубе, устраиваясь между буровым оборудованием, схваченным тросами, натягивали брезент, сооружая под навесом жилой уголок. Обживали трюмы, тесные каюты…

Далманов последние дни почти не спал. Лицо посерело, глаза ввалились. Но успевал он всюду — проверял упаковку оборудования, доставал сверх норм трубы, с кем-то договаривался о, бочках цемента, о мотках проволоки, правдами и неправдами находил дефицитные запчасти, спорил, доказывал, уговаривал, подбадривал, приказывал, подписывал документы, носился по району от одной организации к другой, договаривался, обменивал, выпрашивал, покупал, получал по нарядам. А в голове стояло лишь одно: не упустить бы чего-нибудь, не забыть, не проглядеть…

— Начальник, телеграмма!

К Далманову спешил почтальон — старый друг Алексей, инвалид, потерявший на фронте глаз и руку.

— Срочная, начальник. Приказано лично в руки доставить адресату. Так что с тебя причитается.

— Ты, Алексей, пожалуйста, вперед не говори и не загадывай. Мы же с тобой как условились? Если хорошие вести, то с меня магарыч, если плохие — с тебя. Верно?

— Не, так не пойдет! — Алексей широко улыбался и жмурил единственный глаз. — В Сибири у нас уговор один: принесшему вести наливай полные двести!

Почтальон подал телеграмму и бланк:

— Поставь свою закорючку и укажи время… Сколько на твоих серебряных?

— Не спеши, дорогой, дай посмотреть содержание.

Раскрыв телеграмму, Далманов ахнул. Он снова ее перечел, не спеша, по буквам, словно не верил своим глазам. Телеграмма была краткой: воздержаться с отправкой, а начальнику партии немедленно прибыть в управление. Подпись — Казаминов.

— Что, начальник, насупился? — полюбопытствовал почтальон. — Плохие вести принес?

— Почему плохие? Совсем даже не плохие, — ответил машинально Далманов, соображая, что же теперь делать. Он повернул голову и посмотрел долгим взглядом на загруженные баржи, на хлопотавших людей.

— Тогда магарыч с тебя, начальник.

— Не возражаю! С меня. Большой магарыч, — Далманов сложил аккуратно телеграмму и протянул ее Алексею. — Возьми, пожалуйста.

— Зачем? — единственный глаз почтальона округлился от удивления.

— Обратно возьми.

— Ты что, товарищ начальник? Открыл, прочитал, а теперь вертаешь? Не положено так. — Алексей был при исполнении своих обязанностей и потому решителен. — Ставь сюда свою роспись — и дело с концом.