Чтение онлайн

Финансовый чародей и его сын стояли на склоне холма; перед их глазами не было ничего, кроме равнины, спускавшейся к озеру, и ручья, перешептывавшегося с ивами, в то время как ветер покрывал рябью неглубокие воды.

Миссис Россемейр-Браун жила на Плутория-авеню в громадном, построенном из песчаника дворце, где она устраивала фешенебельные приемы, которые сделали ее имя широко известным. Мистер Россемейр-Браун также обитал здесь.

Фасад дома был более или менее точной копией итальянского палаццо XVI века. Когда об этом спрашивали миссис Россемейр-Браун (вопрос являлся только знаком благодарности за поданное на стол пятидолларовое шампанское), она отвечала, что передний фасад — cinqnecentisti [7] , а задний — мавританский, сиенской школы. Когда же попозже, вечером, гость сообщал мистеру Россемейру-Брауну, что его дом — cinquecentisti, то получал ответ, что и он сам, Россемейр-Браун, предполагал это. После такого замечания со стороны хозяина следовало молчание, а затем мистер Россемейр-Браун обычно спрашивал гостя, не хочет ли тот выпить.

Теперь легко догадаться, что за люди были Россемейр-Брауны. Короче говоря, мистер Россемейр-Браун был тяжелым испытанием для миссис Россемейр-Браун. Впрочем, «испытание» — слишком слабое слово: он был, как признавалась в интимном кругу своим тремстам близким друзьям сама миссис Россемейр-Браун, препятствием для нее. Более того, он был петлей, обузой, бременем, а в минуты религиозного увлечения — и крестом для миссис Россемейр-Браун. Даже в ранние годы их семейной жизни, лет двадцать или двадцать пять назад, супруг был для нее обузой. Он занимался дровяными и угольными операциями, А как тяжело для женщины сознание, что ее муж составляет себе состояние на каменном угле и дровах и что это всем хорошо известно! Разве это не петля, которая мешает ей вырваться на свободу? Чего больше всего жаждет женщина, как не возможности расти и развертывать свои силы, и разве не самая печальная вещь на свете, — вечно задыхаться? Но можно ли свободно дышать, живя | супругом, который не умеет отличить Джотто от Карло Дольче [8] , твердо знает только все сорта дров и за обедом не может воздержаться от того, чтобы не заговорить об обжигательной печи?

Все эти страдания относились, конечно, к ранним годам ее замужества. Время сгладило их.

Но "препятствия" остались.

Даже после того, как благополучно пройден был период мелкой торговли углем и дровами, разве не тяжело было жить бок о бок с супругом, который владел каменноугольными копями и покупал древесную массу для выделки бумаги, вместо того чтобы приобретать разукрашенные требники XII столетия? Каменноугольные копи — не лучший предмет беседы за обеденным столом; он унижает хозяина перед гостями.

Все это не было бы так ужасно — миссис Россемейр-Браун готова была примириться с этим, — если бы мистер Россемейр-Браун чем-либо занимался. Ну если бы он, например, собирал коллекции. Ведь вот мистер Лукулл Файш изготовляет содовую воду, но в то же время всем известно, что у него самая лучшая коллекция ломаной итальянской мебели. Или другой пример: старик мистер Файдерстон. Впрочем, про него нельзя даже сказать, что он коллекционер, — он не любит этого слова.

«Не называйте меня коллекционером, — говорит он. — Я просто подцепляю вещи везде, куда случайно попадаю, будь то Рим, Варшава или Бухарест».

Теперь всем понятно, какое тяжелое бремя лежало на плечах миссис Россемейр-Браун.

Поэтому все, что только ни предпринимала миссис Россемейр-Браун, она выполняла без помощи своего супруга. Каждую среду, например, в ее доме происходили заседания кружка по изучению Данте; члены кружка намечали четыре строки текста, обдумывали их и за ленчем подвергали обсуждению. Миссис Россемейр-Браун выносила одна на своих плечах все бремя этих занятий. И всякий, кому приходилось анализировать четыре строки Данте за ленчем, орошаемым мозельским вином, легко может себе представить всю тяжесть этой задачи.

Во всем этом ее супруг был бесполезен, совершенно бесполезен. Конечно, никто не должен стыдиться своего мужа, и надо отдать справедливость миссис Россемейр-Браун — она всегда уверяла триста своих близких друзей, что не стыдится своего супруга. Но, разумеется, не легко бывает на душе, когда за собственным столом приходится сравнивать мужа с другими, высшими существами. Попробуйте поставить мистера Россемейр-Брауна рядом хотя бы с мистером Снупом, сексуальным поэтом. Что он перед ним? Ноль. Он даже понять не может его рассуждений. И когда мистер Снуп у камина, с чашкой чаю в руке, дискутирует о том, доминировал ли сексуальный вопрос в творчестве Ботичелли [9] , мистер Россемейр-Браун в своем плохо сшитом костюме прячется где-то в уголке и его жена страдальческим ухом улавливает отдельные фразы из его беседы, вроде: «Когда я начал заниматься продажей угля и дров», или: «Уголь горит быстрее, чем дерево», или, шепотом: «Если вы хотите выпить, пока он читает»… И это как раз в то время, когда весь зал внимательно слушает мистера Снупа.

Но это еще не все горе, которое причинял супруге мистер Россемейр-Браун. Была у него еще одна слабая сторона, может быть гораздо более реальная; о ней миссис Россемейр-Браун никогда не рассказывала даже своей закадычной подруге, мисс Снэп, не говоря уж об остальных,

Но мисс Снэп и все прочие друзья миссис Россемейр-Браун постоянно шептались об этом между собой.

Говоря коротко, мистер Россемейр-Браун пил.

Это вовсе не значит, что он был пьяницей, или много пил, или еще что-нибудь в этом роде. Нет, он просто выпивал. Вот и всё.

Ни о каких излишествах здесь не было и речи. Мистер Россемейр-Браун начинал свой день, конечно, с того, что открывал глаза. А после этого к чему должен стремиться каждый энергичный человек, если не к тому, чтобы с утра хорошенько прочистить мозги? И он следовал этому мудрому правилу, основательно заправляясь перед завтраком. По пути на работу он останавливал на минуту машину у Гран-Палавера и, если был пасмурный день, то выпивал что-либо предохраняющее от сырости, а в холодный день — предохраняющее от холода; если же выпадали ясные, солнечные дни, столь вредно действующие, как известно, на нервную систему, он выпивал для укрепления нервов то, что ему предлагал буфетчик, признанный эксперт по части здоровья. После этого он в своей конторе успевал за два часа совершить больше сделок, притом крупных, с углем, дровами, бумажной массой и т. д., чем другие дельцы за неделю. И это понятно. Он ведь успевал вовремя заправиться, хорошо заправиться, подвести под себя фундамент; с утра его мозги были прочищены, так что немного было людей, которые могли угнаться за ним при заключении крупных сделок.

Действительно, деловая жизнь заставляла мистера Россемейр-Брауна выпивать. Хорошо молодому клерку, получающему двадцать долларов в неделю, начинать рабочий день с сандвичей и кофе с молоком. В крупных же делах это невозможно. Когда человек начинает идти в гору, как это было с мистером Россемейр-Брауном двадцать пять лет назад, он приходит к заключению, что если хочет добиться успеха, то должен махнуть рукой на кофе с молоком. Во всяком ответственном положении человек начинает пить. Ни одно крупное дело не проведешь без этого. Если два ловких и твердых как кремень человека стремятся осилить друг друга, то единственный способ достичь желаемого результата заключается в том, чтобы забраться в какое-либо укромное место, вроде зала Мавзолей-клуба, и вместе выливать. В этом состоит роль личности в деловой жизни, и без этого промышленность не может развиваться.

Однако повторяю, чтобы всем было понятно: никаких излишеств по части выпивки со стороны Россемейр-Брауна не наблюдалось. В самом деле, сколько бы ни приходилось ему по необходимости выпивать днем или вечером в Мавзолей-клубе, он твердо соблюдал одно правило: ничего не пить по возвращении домой. Правда, ему случалось дома останавливаться в столовой у буфета и опрокидывать маленькую рюмочку, но он считал, что делает это не «по возвращении», а «по пути» домой. Бывало также, что поздней ночью, когда его мозги были переутомлены и когда в «палаццо» все затихало, он спускался вниз в пижаме или халате, чтобы успокоить душу бренди с содовой водой или чем-либо другим, соответствовавшим настроению, которое царило в сей мирный час в обители Россемейр-Браунов. Но это нельзя было считать настоящей выпивкой, и мистер Россемейр-Браун называл это особым словом — «клюкнуть»; разумеется, всякий человек может «клюкнуть» в такое время, когда он считает недопустимым для себя "выпить»