Чтение онлайн

Князь с сомнением взял в левую руку увеличивающий суть хрусталь, поднес ко гривне, и хрустальное око чуть было не выпало у него из пальцев! Так резко увеличилось видение глазом через хрусталь!

В таком увеличении князь разглядел четкие буквы, словно тонким долотцом прорезанные в золоте. Но знаки понять не мог. Не знал. Вроде — похожа одна буква на русскую «С», другая — на «Л». Но мало ли похожих буквиц у разных народов!

— Вижу письмена, — промолвил тихо князь, — да не разбираю.

— Я тебе разберу, — заспешил старец, — тут написано: «Ас-Сур-Банипал Лонгвар, Сар земель Ер Ану, Сар земель Сувир, Сар земель Син».

Артем Владимирыч молчал. Он как-то туманно вспоминал сейчас сказки своего деда Ульвара. И в тех сказках — знакомые словеса: «Сар Сувир, Сар Син…»

— Надо эту гривну завязать в холст да упрятать подалее, — сказал наконец князь. — Не мне она была надета, не мне носить. Правильно, старче?

Вещун только усмехнулся. Он подтянул правый рукав своей рясы, и на запясье его руки князь увидел тонкий золотой браслет, с приклепанным серебряным кругом по верху браслета. На круге четко выделялась восьмиконечная звезда.

— Тебе бы, княже, дать прочесть, что написано на сем круге, означающем землю и наше право на нее. «Порядок и Подчинение, Жизнь и Смерть». Однако ты древние письмена не разочтешь, дед твой Ульвар недаром жалился, что ты от его учения бегаешь во двор хоромин — в лапту играть, — тихо шелестел голос Вещуна. — Но поверь старику, я имею могущество и право возложить на шею твою знак Божий — тую гривну, что означает — власть повелевать ты получил прямо из руки Божьей.

— Не могу, — поднял голос Артем Владимирыч, — злато сие, что бы оно ни обещало володетелю его, снято с шеи мертвого! А я еще пока — среди живых!

Вещун молча прикрыл рукавом свой золотой браслет, стал смотреть в сторону.

От реки неслись веселые крики рыбарей, добивающих на песке огромных рыбин дубинами.

— Нательный крест кажи, — вдруг сурово потребовал от князя Вещун.

Князь распустил шнурок рубахи, вынул крест литого золота, наследственную память деда.

Старик Вещун взял крест, перевернул распятого Спасителя ликом вниз. На оборот креста Вещун наложил свое хрустальное око.

— Чел тебе дед Ульвар, словеса, что мелко начертаны на сем крыже?

Князь вспомнил. Дед отдал ему этот крест со смертного ложа и чтение тех словес его юный внук принял за бред.

— Помнишь их, те словеса? — настырно требовал ответа старик Вещун.

— Ас-Сур-Банипал… — неуверенно стал вспоминать князь.

— … велие сурам бысть родом едина, — закончил старик. — Опамятовался? Нагни голову.

Князь нагнул голову.

На склоненную выю князя старик с браслетом Великого жреческого права суров захлестнул гривну, свел ее концы с ликами ярых леопардов и что-то пробормотал на непонятном языке. А уж потом, без всяких слов, накинул на шею и нательный крест.

Князь отвернулся от старика и пошел на голоса рыбаков. Шею жало холодное и тяготное золото. Артем Владимирыч обеими руками чуть разъял концы гривны, задышал гуще и ускорил шаг.

Рыбаки кинулись россыпью от князя, который вдруг вышел из-за кустов, достал саблю и с выхаркиванием непонятных слов мигом порубил на поленья десять полуторааршинных осетров, еще пытавшихся уплыть — по песку.

Сорвал травы, оттер саблю от рыбьей сукровицы, хрипло спросил:

— День сегодня какой?

— Ильин день, — донесся до него испуганный голос десятника.

Князь перекрестился на солнце и так же быстро, как и появился,

пропал в кустах.

Рыбаки опять собрались в кучу, посмотрели на рыбьи полена, покачали головами, перекрестились. Потом, с похабными прибаутками, положенными по рыбацкому обычаю, стали собирать в корзины улов, уже готовый для варева.

За осиновой тополиной рощей разномастно стучали топоры. Это первый полубатальон вятского Ванятки рубил, по указу князя, уже третью баню на берегу озера, которое при сходе вешней воды питали родники. Вода в том озере уже на метр от поверхности холодила пуще льда. Самое раздолье для банного дела!

С банями вообще вышел казус. Ученый посланник настоял, чтобы ему с подчиненными людьми мыться бы отдельно. Но для обслуги попросил трех солдат в банщики. Князь Андрей, ходивший в мыльню в чинном ряду солдат, — баня статуса не признает, дал Полоччио в банщики вятского Ванятку и двух молчаливых, но тонкогубых парней из Шаранги.

У Полоччио распоряжением бани ведал Гербергов — он имел уже долгий опыт купания в русской мыльне. Гербергов велел вятским топить черную баню в полдыма, едва накаляя каменку. Вятские солдаты затосковали, видя, как их распаренные до красноты раков товарищи кучами вылетают из предбанников и плюхаются в холодное озерцо.

Особливо трепал солдатам нервы Гуря — он требовал, чтобы идти в баню одному, а окошечко — завешивать. И днем в баню — лампу!

Солдаты-банщики, видя, что один только Фогтов в кумпанию ученого посланника как-то не пристал, притрепали его за кустами насчет Гури.

Фогтов, ободренный расположением солдат, хоть сам уже и был лишен звания полковника, грубо, военным словом пояснил солдатам про Гурю, про его исковерканный особым ножом уд.

— В религиозных целях, — рубанул бывший полковник.

— А как же тады ему спину тереть? — удивился молчаливый шарангский парень, обросший шерстью, аки кабан.

— Сам он трет спину, сам! — увернулся от объяснений Фогтов и побежал на зов Гербергова.

Ванятка погрозил кабаноголовому земляку кулаком:

— Смотри, Кабан, сделаешь «по деревне шактана»… клыки-то повыбью.

Мылись и стирались всем войском три дня. На третий день, когда

Полоччио решил, что банный период его жизни закончен, осталось поплескаться последний раз, солдаты обслуги заволновались. Кабан, путая марийские и русские словеса, пояснил Полоччио, что баня, рубленная наспех — в лапу — и проложенная меж бревен вместо мха камышом, пошла кривостью. Париться нельзя: от сквозного ветра можно получить болезнь смертную… Баню пора править.

Полоччио посмотрел на Гербергова, тот кивнул: такое есть в плохом устройстве русских мылен.

Вятский Ванятка свистнул. К нему сбежались солдаты его полубатальона. Сорок человек мигом раскатали баню до каменки, добавили меж бревен камыша и через час с четвертью затопили снова скатанное строение.

Полоччио дождался схода первого пара, пошел с Герберговым во второй пар, легкий. Долго не мылся, а так, просто соблюдал обычай Сиберии, плескался и фыркал.

Гуря пошел после них, закрылся снутри на щеколду, выдернул из дыры в потолке негодную тряпку, держащую тепло, ею же прикрыл проруб в бревнах — оконце. Стало малость прохладней, хотя каменка жарила вовсю. Гуря, сторожась сбитой из глины и отчего-то красной каменки, снял исподники, ковшом на длинной ручке набрал кипятку в шайку, обернулся к ведру с ледяной водой — ведро, миг назад полное, казало дно.